...между строк...

      Когда Иетсуне было восемь, он уже и не мечтал вырваться из этого ада. Он видел, как в муках гибли его соседи (сокамерники), слышал, как они кричали и умоляли прекратить, ощущал, как внутри всех них ученые что-то безвозвратно ломали, и понимал, что медленно сходил с ума. Для Эстранео он оказался золотой жилой: крепче, выносливее, с пробудившимся сильным Пламенем Неба. И никаких привилегий это определенно не несло. Даже возможности побыстрее умереть. Разрывая горло в крике на очередном хирургическом столе, он необратимо терял себя.       Их, детей, в этих камерах, похожих на склепы, было много. Все они были обезличены и носили вместо имен номера. Иетсуна в моменты просветления вспоминал обрывки мировой истории и с меланхолией сравнивал это место с концлагерем, но тут раздавался звон, и он вздрагивал, теряя мысль. Воспоминания о прошлом медленно, но верно стирались из его памяти. Номер I58 стал его клеймом. Однако Иетсуна никогда не думал, что в этом покинутом богами месте он найдет свой угол мнимого спокойствия.       Он носил номер К67, был на вид явно старше него самого и буквально оказался сумасшедшим. Его откровенно боялись все сокамерники и опасались даже сами ученые, что, впрочем, не мешало тем ставить новые опыты и все больше стачивать разум. Он оказался у них недавно, но как понял Иетсуна из краем уха услышанных разговоров кураторов, когда их группку выводили на полигоны для тренировок, К67 был перевезен из другой лаборатории и являлся эспером. Иетсуна не знал и не понимал, кто такие эсперы и почему ученые упорно пытаются привить ему Пламя, говоря, что это был бы прорыв. Впрочем, он и не хотел знать — своих проблем хватало –, но чужой пристальный взгляд изрядно щекотал то, что раньше называлось нервами.       Кто первым к кому подошел, Иетсуна уже и не вспомнит, но вот ему уже вроде как девять, и они с К67 больше года являются неразлучной парочкой. Ученые стенали, ученые орали, ученые плевались ядом, в мечтах представляя, как можно было бы использовать их не зримую глазам связь, но у чертового эспера Пламя отказывалось пробуждаться. К67 на это лишь маниакально хихикал, ехидно стреляя единственным целым глазом в людей в белых халатах, и всеми конечностями оплетал Иетсуну. Они стали друг для друга тем самым якорем, который не давал до конца провалиться во тьму. Впрочем, как понимал Иетсуна, он был большим якорем, чем были для него, потому что даже в таком месте К67 умудрялся укутывать его в «вату» и шипеть на Эстранео, когда наступала очередь Иетсуны идти в лабораторию. Иетсуна в ответ делал все, чтобы его друг, брат, вторая часть души оставался жив и в здравом рассудке.       Когда ему исполнилось десять, в живых их осталось всего семнадцать. Семнадцать детей из когда-то ста привезенных. Все они были покалеченными как снаружи, так и внутри, не понимая, как вообще еще могут функционировать и здраво мыслить. По крайней мере большая часть. Иетсуна с тревогой поддерживал К67, на котором прошедший год сказался хуже всего — Эстранео надоело терпеть постоянные неудачи с одним из главных проектов. Самому ему повезло чуть больше, но тихий тонкий звон интуиции сообщал, что ненадолго. Однако он понимал, что больше К67 не выдержит, и не спасут никакие узы, и окончательно он потонет во тьме.       Когда к ним просочилась информация, что Эстранео продают их иностранцам (на самом деле заключая партнерское соглашение на работу над грандиозным проектом), Иетсуна с непонятной уверенностью понял, что это шанс. И если все они убежать не смогут, то К67 он точно вытащит. Тот смотрел на друга устало, что еще более омрачало его и без того болезненный вид, но без конца повторял, что без него никуда не уйдет. Но кто б его слушал. Когда подгадался удачный момент, когда они уже вроде-как покинули базу, но еще явно не достигли пункта назначения, Иетсуна с большим трудом и не без сторонней помощи, приправленными явно сверхъестественной удачей, разрушил неприглядные кандалы, что сковывали чужую силу, и велел убираться отсюда. Пока никто не опомнился. Пока никто не пришел. Пока есть этот чертов шанс. Они оба понимали, что чужой дар не сможет вытащить их обоих — К67 был слишком истощен, а Иетсуна был слишком ценным ресурсом для ученых, чтобы они не забыли о беглецах. В тот день Иетсуна впервые увидел друга плачущим и без конца повторяющим, что вернется, что не бросит, что потерпи еще чуть-чуть, и я разверзну под ними ад. И Иетсуна верил, и Иетсуна улыбался, но потом его и еще пятнадцать выживших посадили на цепи, но потом наступила тьма. И последнее, что он запомнил в старой жизни перед тем, как началась новая, — чья-то призрачная рука, выдирающая его из объятий тьмы, и потрясающей силы взрыв его (их) способности.       

Он стоял на краю утеса и смотрел на темное небо, усыпанное миллиардами звезд. Он чувствовал, что момент почти настал, и он вот-вот встретит своего рыжего голубоглазого мальчишку, навсегда ставшего ему путеводной звездой в объятиях тьмы, и улыбался широко и радостно, предвкушая встречу с Небом.

      Эстранео были уверены, что он инициируется Туманом. Но они ошиблись.

      ...какая…

…жалость...