-3-

      Внутренний двор дальнего учебного крыла постепенно наполняется звуками: весёлыми и недовольными голосами, беготнёй и хлопками, очередными продолжительными стенаниями.       Флойд смотрит вниз со второго этажа, пытаясь подавить жгучее желание: узнать, какого именно бордово-розового оттенка кишки первогодки Эйса, что так фамильярно и рьяно кладёт свои руки ей на плечи, потрясывая и что-то шепча в самое ухо, отчего девушка дёргается, заливаясь смехом. Каково было бы посмотреть на её раскрасневшееся — точно так же, как сейчас, — лицо, когда бы она оказалась с задыхающимся от боли дружком, что корчится с вывороченным нутром наружу, с окровавленными погаными ладонями, пытающимися удержать органы, что валятся, словно конфетти из хлопушки.       Определенно… Это было бы увлекательное зрелище. Это бы научило её помнить, что так алчно-забывчиво радоваться без него — запрещено.              Подобно глуповатой собачонке, она отчаянно дёргает Трапполу за рукав пиджака, послушно следуя за юношей изо дня в день, практически никогда не оставаясь в одиночестве, постоянно находя одного за другим болвана с алой брошью, запрятанной в навершие колдовской ручки: приказ Риддла, краснощёкого старосты Хартслабьюл, выполнялся беспрекословно, словно очередное сумасшедшее правило из далёкой страны перекрашенных роз. Юный домоправитель и впрямь держал слово, следя за дамой, не давая Флойду подступиться.       Старший Лич облизывает тонкие губы, пытаясь уловить, каков на вкус искренний девичий смех. Но лишь вспоминает солоноватый оттенок трепещущей меди, бьющейся у него в руках, пытающейся вырваться из удушающих сетей-объятий. Это вкус женского — практически первобытного — страха перед обрушающейся силой. Это боязнь перед тёмными неизведанными морскими глубинами, из которых он однажды вынырнул, принимая обличие человека. Это то, чего она пытается избежать. Это то, что он начинает ненавидеть в себе и ней.       Мерфолк следит за девушкой и щёлкает языком, понимая — сегодня её вновь не поймать: окружённая студентами-друзьями, она порхает между ними, пытаясь уговорить на поход в кафетерий — очередное людное место, из которого её не так-то просто будет выловить, — заумно выставив вперёд указательный палец, словно пытаясь поучать нерадивых мальчишек, что громно жалуются на наскучившую учёбу и «потерянную» свободу жизни.              «Идиоты…», — думает Флойд. Никто из них не догадывается, каково на самом деле послевкусие «свободной жизни».       Даже приторно-сладкий Дьюс Спейд, что сейчас поддерживает её — неуклюже запнувшуюся за свою же ногу, словно это она недавно вышла из океана, а не Флойд, — за локоток, сменивший в один момент гниющую личину хулигана — ещё пол года назад разбивающий в кровавое месиво лица за неверное слово в своё адрес, — на почти джентльмена, не может знать, что такое бескрайняя воля, постепенно превращающаяся в выживание среди мути и лицимеров.       Там, под волнами, где, кажется, порой останавливается движение воды, куда не доходят солнечные лучи и единственный свет, которым есть возможность упиться — глубоководные медузы и фотофоровые украшения тупых уродливых существ, более схожих со страшилищами из земных фильмов, которых они, мерфолки, часто держат забавы ради, как зверолюди и люди — кошечек да собачек, что аппетитно сверкают откормленными лоснящимися боками на очередном курорте около пристани, нечаянно забытые собственными подвыпившими хозяевами, Флойд выживал ещё будучи икринкой, сговорившись с лично выбранным братом.       Жизнь в Коралловом море отличалась от земной, как и семейные правила. Среди морской пены редко бывали старшие, вылупившиеся в один момент, и уж тем более там не существовало привычного для человечества слова «близнец». Все, кто уцелел — равны. Все, кто сумел спастись от пожирания друг другом — связаны родственными узами до самой смерти. Они — извечная стая, большее, чем смешное слово из пяти букв, что разваливается, словно песочный замок, как только поднимается имущественный вопрос наследства. Он «главный брат» лишь ради подстраивания под иноземные социальные нормы. Тот, кто готов проложить путь вперёд, не боясь последствий.       Нападай. Подчиняй. Забирай.       Так говорил отец. Так повторяла мать. Так привык жить и он, изо дня в день вертя вместо конфет три коротких мудрости на языке.       И впервые он не мог привнести это в реальность так споро. Опасался испортить. Добиться привычным нечестивым путём, далёким от истины, которую возжелал получить. Попался в свою же ловушку из одержимости.       — Ты слишком очевиден, — Джейд выпрямляется, отворачивая довольное лицо от арки, подставляя поднявшемуся ветру бирюзовые пряди волос, позволяя им ненадолго неряшливо развиваться, выдыхая. — Она так сбежит, — его голос плетётся полушутливой массой подначивания, мягко слетая с игривого языка. Он тихо посмеивается, опираясь локтями на каменный выступ, вновь выглядывая наружу, следя за чужой перебранкой. — Люди и звери… всегда такие шумные…              — Она моя, — отчеканивает Флойд, злобно пряча вспотевшие ладони в карманы брюк, продолжая пялиться в чуть сгорбленную хрупкую спину, что дрогнет от резкого хлопка по плечу. Угорь прикусывает нижнюю губу, слизывая влажное жжение, как привычный нектар, искренне надеясь когда-нибудь всё же отгрызть обнаглевшую шаловливую ладонь Траполлы, что причиняет неудобство ей и, в первую очередь, лично ему. — Уже моя.       — Поставил метку? — брат оживает, продолжая улыбаться.       Младшего забавляет эта история, которая, как ему казалось раньше, никогда не могла произойти на поверхности. В особенности с таким диким мужчиной, как непостоянный и извечно скучающий братец. Влюблённость. Первая и самая горячая. Пожалуй, по активным повадкам одинокого самца, можно было даже предположить, что единственная в жизни Флойда Лич.       Увлеченный блестящими побрякушками, он всегда надоедливо скулил, когда очередная игрушка ломалась или оказывалась не такой интересной, какой была изначально, когда очередная приятная рыбка с яркой окраской переворачивалась кверху брюхом, стремясь к кромке воды, когда радостная стайка из мерфолков пряталась в расщелины, только услышав голос маленького угря, желающего с ними поиграть.       Положа руку на сердце, Джейд с горькой уверенностью мог подтвердить абсолютную веру в то, что не существовало в мире девушки — ни мерфолка, ни русалки, ни, хотя бы, человека, — которая бы добровольно попалась в руки старшего. Ей не было, пока не объявилась она, отвергнутая колдовским древним зеркалом, вынужденная проживать под одной крышей с взрослеющими парнями, переполненными гормонами и тёмной магией. Та, что наивно улыбается всем в ответ… Таких называют дурочками… Таких слабых хотят присвоить себе…       Джейд тяжело сглатывает, тайно разделяя увлечение брата, пытаясь внутренне гнаться от него прочь. Скоро приближалась пора спаривания. В их-то возрасте, когда тепло, не голодно и постоянно спокойно… Идеальный шанс для создание пары…              — Нет. Ещё не время…       Младший приоткрывает глаза, прогоняя морок девичьего сладко-мягкого тела из головы, распростёртом рядом с ним, разделяющей интимное познание человеческой оболочки, оседающем привкусом её плоти во рту, несколько секунд удивлённо хлопая ресницами, после чего губы сами по себе вновь расплываются уголками кверху от осознания: Флойд так честен и прямолинеен в своём увлечении, что стал уязвим — вместо привычной жадности, он выжидает. Первый контакт. В голове вспыхивает недавняя фантазия, но уже без него, Джейда. Может быть, оголодавший братец будет так мил и терпелив, что акт любви совершится не совсем насильственным образом. Ей действительно повезло с тем, кто положил на неё глаз.       Младшему угрю бы забыть о собственном влечении перед, буквально, первой встречной, что пугается его так, словно он и есть старший, преследующий её более изощрённо. Они ведь вдвоём неразлучная стая… К тому же, никто не отменял делёжку… Кто виноват, что их вкусы почти идентичны?       Флойд хмурится, словно чуя перемену в настроении близнеца. Он смотрит на него из-под сведённых бровей, наблюдая за каждым мимолётным движением языка тела, пытаясь уловить заговор против него и пассии, чуя еле слышимый аромат вожделения, который не удастся скрыть никаким из способов, показывая острый ряд зубов.       — Ты меняешься, — Джейд прячется за ухмылкой, прикрывая ее рукой, обтянутой в чёрную кожу, пытаясь подавить спазм внизу живота, отвлекая хищный оскал от себя. — В худшую сторону.       Он клюёт на уловку. Почти.       — Тебя это не касается! Даже не думай…       — Это место полно таких же животных, как мы. Однажды твою маленькую креветку поймают в чужие сети, — Джейд зарывается пальцами в волосы, откидывая их со лба, чувствуя, как меняется погода. Скоро пойдёт дождь. Нужно возвращаться к Азулу. — Мы не в привычных солёных волнах, где каждая пара предрешена и дёрется между собой за превосходство. Пометь её, — он поворачивает своё лицо, наклоняя его, наконец-то срывая напускную маску, показывая безумную личину, такую же, с которой вечно ходит его брат. — Пока не стало слишком поздно. Она всего лишь человек. Её даже не будут искать.              Мерфолк почти рычит на это, будто стараясь защитить территорию, которая пока ему не принадлежит, безнадёжно зная, что у неё и впрямь никого нет.       Чужачка без магической жилки с иного мира. Мира, который она именует Террой и где нет никого, кроме людей. Мира, который, как она однажды прошептала, сами они называют — Земля.       Землянка. Это встаёт комьями сожаления и боязни в горле, словно в любой момент она, никому не нужная, может действительно исчезнуть безвозвратно. Раствориться пеной, подобно принцессе-русалке из легенд, до того, как он сумеет выкрасть и спрятать её.              Флойд дёргается, слыша удаляющийся мелодичный смех, и свешивается с арки, глядя вниз, пытаясь подавить щиплющие ощущения в глазах, ногтями царапая холодный камень.       Милая рыбка вновь уплывает. Машет цветастым хвостиком, словно его — печально-ждущего угря — не существует. Словно он единственный не достоин от неё ничего, кроме обиженно-напуганного редкого взгляда в свой адрес и воспоминаний о тех недолгих горячих объятиях, когда она трепетала, покрываясь слезами и румянцем, не в силах вырваться.       Он щёлкает зубами от уныния и понимания правды. От несбыточного желания перевернуть в своей жизни всё вверх дном только ради неё одной.       Ей не нужны его разъедающие грудь чувства.       Флойд выпрямляется, смотря на заволакивающее грозовыми облаками небо, подставляя лицо первым дождевым каплям, таким далёким от его родных вод. Ему не избежать того пути, который должен был быть изначально. Трёх привычных родительских слов.       Его рыбку… Креветку… Нет, необыкновенную жемчужину — никто не защитит, кроме него одного. Да, любимые игрушки всегда ломались в длинных неугомонных пальцах. Но в этот раз он будет предельно аккуратен, лишь надломит, чтобы сделать своей, поставить метку принадлежности. Дабы ни магия, ни космическое пространство не сумели их разделить. Никогда.