-2-

      В самом начале он смеялся от души. До появления крохотных капель влаги в уголках глаз и спазма в области живота, что пришлось обхватывать самого себя руками, складываясь пополам на диване, резкими движениями смахивая дорогие подушки на пол.       Азул фыркнул, небрежно поправляя очки, удобнее расположившись в кресле напротив, продолжая рассказ про испуганное лицо мальчишки, которого отвергло зеркало Королевы на церемонии распределения. Глупца, который по непонятным причинам вообще смог попасть на остров Мудрецов, притащив с собой бродячего тощего монстра, устроившего погром.       — У него было такое красное лицо, что он мог бы посоревноваться в этом с Роузхартсом! — бледные губы растягиваются в тонкую ухмылку, родинка дёргается, брови изгибаются полукругом, молодой сдельщик качает головой и Флойд понимает: осьминог явно задумал новый успешный контракт, заранее просчитав процент выгоды из хитросплетения условий, заключенных с неполноценным человеком, имеющим что-то непозволительно ценное в своем окружении. Пальцы, обтянутые чёрной кожей, тянутся к подбородку, постукивая самый край, выдавая скрытое волнение собеседника: блондин ещё не принял окончательное решение, которое позволит подобраться как можно ближе к запуганному юнцу.       — И что же дальше?! — старший Лич тогда отсутствовал: молодой мерфолк успешно прогуливал «нудное мероприятие», слоняясь по пустому общежитию, плюхаясь на собственную кровать, замечая, что бардак, оставленный в прошлом году, так никуда и не пропал. — Что же дальше?! — и теперь он определённо был расстроен, неудачно пропустив настоящее веселье, достойное продолжения и его непосредственного участия.       — Староста Скарабии пострадал, — в диалог вклинивается младший брат, прикрывающий дверь небольшого личного кабинета Ашенгротто, уверенно удерживая серебряный поднос на ладони, словно посуда, стоящая на нём, ничего не весит. В комнате ненадолго задерживается тишина, разбавляемая всхлипами сдерживаемой радости Флойда и звуками разливающегося чая. Азул подхватывает протянутое блюдце, внимательно следя за поднявшимся паром. — Я слышал, что ему пришлось немедленно обратиться в медпункт: вся задняя часть мантии была прожжена.       — Похоже, у Джамиля появился новый враг! — кажется, старший Лич даже хрюкает, представляя, как его одногруппник носится среди перепуганных первокурсников.       — Однако, Риддл хорошо помог мне, удачно сковывая вольного фамильяра, — пальцы обхватывают тонкую ручку, поднося край фарфора ко рту. — Думаю, мы обменяем его в первую очередь.       — Зачем нам дикий блохастый? — краснощёкий угорь действительно не понимает, зачем всесильному Ашенгротто, потомственному бизнесмену, мог понадобится кот, неумело плюющий огнём, слишком острый на язык, решивший схитрить с выбором «хозяина», позволяя ребёнку без магии слабые попытки командования. Эта шипящая животина навряд ли согласится менять сладкую вольную жизнь на дисциплину. Если только… — Тот паренёк уже хочет что-то ценное? — он играет интонацией, выделяя нужное, думая, что слава о золотых договорах друга дошла даже до самых дальних ушей.       — Пока нет, — блондин отпивает из кружки и хмурится, когда стёклышки очков слегка запотевают, лишая его зрения. — Но, думаю, что совсем скоро он сам явится сюда: рано или поздно ему понадобится колдовство, недоступное слабым человеческим рукам.              — Ему будет сложно…       — Очевидно, — осьминог кивает, давая невербальный знак.       — Мы поможем… — Флойд переводит алчный взгляд на брата, замечая отражение своей ухмылки. Учебный год только начался, а им уже следует исправно выполнять свою работу, ведь нет ничего лучшего в ней, чем убеждение других в необходимости подписи на конце светящегося благородным металлом листа.       Но мальчишка, прятавший испуганное лицо за тёмным капюшоном, лишь однажды показав окрасившиеся в лихорадочном стыде щёки, оказался совсем не тем, за кого себя выдавал.       Флойд почуял его приближение сразу, как только особенный студент завернул к нужному кабинету, ища старшую группу, замечая кончиком обоняния неясный подвох, не сумев в него вцепиться, думая, что запах чужака слишком отличается от привычных: терпкий, будто взывающий, он был слишком необычен для молодого пугливого мужчины. Даже красавцы с факультета Помфиор так не благоухали.       Пьянящий аромат ударил в голову: мерфолк почти лично увидел, прикрыв глаза в мгновение любования неизвестным, как шелковистые волосы соскользнули с плеча вниз по спине, обласканные солнечными лучами, смешиваясь с освежающим привкусом порошка на одежде. Лёгкая улыбка заиграла на нежной коже, отдающей медью и прелыми цветами под ней, звеня глухим эхом в лёгких. В голове зашумело. Рот неосознанно и запретно приоткрылся. Внутренности будто бы вывернули наизнанку, давая им выпасть мерзопакостным месивом из рваной раны, когда незнакомец переступил порог, спешно приближаясь, отчего Флойд, забывшийся в небывалом неконтролируемом восторге, прикрыл часть лица ладонями, скрывая стыдливое волнение, смаргивая морок.       Ямочки на щеках стали глубже. Манящие губы, украшенные вишней, растянулись в приветствии.       — Риддл! — нутро содрогнулось, когда девушка, словно рыбка, проплыла мимо, упорно стремясь к другому — сопернику — неспособному уловить всю прелесть момента. Флойд, не ожидая от себя подобного, увяз в яростной зависти. — Я искала тебя!       Зубы клацнули, увеличенные от жадности и похоти зрачки впились слежкой за девичьей фигурой. Осознание тупой болью ударило по затылку: сейчас нельзя, даже если сильно хочется. Нужно выждать.       Это были пробудившиеся инстинкты. То, что он так старательно прятал на земной поверхности. Вырвавшийся на волю хищник, узревший своё.       Она пришла ни к нему — старшему близнецу — а к объекту его давних приставаний, смехотворному развлечению. К вышколенному Риддлу Роузхартсу, с лица которого постоянно хотелось стереть безэмоциональное выражение контроля. К мальчишке, семья которого держится под гнётом безумной мамаши, что сейчас сравнялся цветом, кажется, с самим Флойдом, перебрасывая бурые пятна на шею, от неожиданного ласкового внимания со стороны женщины.       Флойд царапает ногтями по дереву, подавляя гнев.       Риддл не привык к подобному. Этот подарок от неё ему не по статусу. Иначе он захочет большего. Захочет того, что не может быть его.       А она…       Глупые рыбки всегда быстро попадают в сети. Флойд щёлкает языком. Ей больше нельзя оставаться одной в колледже, среди невоспитанных безумцев, готовых вцепиться в протянутые нежные ладони. Она не для них. Она только для него.       Лич не в состоянии высидеть целое занятие, чувствуя зуд и неистовое биение сердца где-то в глотке, готовое выпасть прямо на стол. Даже его брат, привыкший к непоседливости старшего, удивляется, несколько раз спрашивая о подобном состоянии, получая мычание в ответ. Потому что Флойд осведомлён: Джейд не мог не заметить остаток флёра, не мог проигнорировать весеннее цветение среди грубого смрада. Он мог лишь недоговаривать.       И эта догадка сворачивается мерзким червём внутри него.       — Тот особенный студент… Ты знал? — хитрая улыбка смешивается с притворным удивлением. В гетерохромных отзеркаленных глазах вспыхивает нечто подобное, что блестит на дне зрачков Флойда, скрашиваясь странным прищуром. Ему не нужен ответ, он понимает его безоговорочно: младший всё знал изначально. Припрятал для себя, чтобы не делиться необычной сверкающей безделушкой. Поступил точно так же, как всегда, помня, что братец не умеет обращаться с понравившимися вещами. Он их ломает. А Джейд не любит сломанные игрушки.       Нижняя губа, терзаемая острыми клыками, опухает. На языке остаётся ядовитое жжение от слизанной синеватой крови. Сомнения, засевшие в груди, не дают продохнуть.       Подняв руку, в какой-то степени благокультурно отпрашиваясь, мерфолк выбегает из класса, лихорадочно спеша в холл, ища табло с расписанием, желая удостовериться: его вспыхнувшее желание — реальность, а не плод воображения, который нагло могут отобрать. Не сиюминутная прихоть или шутка брата. Не игривое подмигивание, обращённое не ему.       Флойду необходимо увидеть её прямо сейчас. Учуять хотя бы ещё раз запах чужой меди и бьющегося сердца, запрятанного в молочных костях.       Как можно спокойно существовать дальше, понимая, что рядом с тобой есть такая прелесть? Когда эта прелесть даже не догадывается, что в ней заинтересованы? Когда за прелесть может начаться борьба? Когда она не помечена его острым следом в области шеи или всё ещё не имеет дурмана его кожи на своей?       Он обязан узнать её имя. Её мечты. Всю её жизнь до последней капли. Потому что иначе — до тошноты тоскливо и до безобразия скучно. Потому что она — новый неизведанный виток несказанного счастья в его душе.

      ****

      Его интерес — отправная точка для неё. Начало самобичевания и проклятий в сторону близнецов, один из которых поджидает её у каждого кабинета, словно верный развалившийся на скамье пёс, нахально ухмыляющийся и присвистывающий в след, что приходится оборачиваться, хмурясь и в первые секунды сдерживать грубости, рвущиеся изо рта.       Но она не решается отругать в ответ, видя небывалое возбуждение не только в разноцветных глазах, но и юношеской фигуре. Он всегда хочет казаться расслабленным, но постукивание каблуком и скрюченные пальцы выдают его с потрохами. Неизвестный второкурсник, которого она теперь видит каждый день, вызывал опасность, заставляя пятиться и цепляться за запястье Эйса, испугавшегося её неожиданной заинтересованности.       — Ты чего? — однокурсник таращит глаза, невнятно следуя за спешащей девушкой, желающей убраться подальше от пугающего незнакомца.       А потом ей дают подсказку от которой становится ещё горше, произнося проклятое имя.       Почему в тот день она не дождалась окончания занятий? Почему не подошла к Трею, который имел точно такую же информацию про Эйса и Дьюса, её друзей, но зато учился на курс старше Риддла? Зачем она вообще заявилась тогда в класс Алхимии, попадаясь на крючок нежелательного внимания? Хотела поближе подружиться хоть с одним из старост?       Подружилась.       Она не знала, как ещё ей скрыться от навязчивости, долгими вечерами плача в одинокой ветхой комнате, чувствуя осторожные поглаживания мягкими розоватыми подушечками, скрытыми в шерсти на лапках Грима, который искренне сочувствовал, предлагая поджечь негодяя, оставляющего ужасные записки ей под дверью с невнятными не то признаниями, не то просто бреднями. Она отказывалась. Флойд Лич был не тем, от кого можно было избавиться просто так, потому что каждая попытка лишь усиливала притяжение, которое перерастало из поддразниваний в физическую близость с привкусом желчи в горле.       — Дьюс сказал, что ты поможешь. Он ведь достает тебя уже второй год, — стоящий рядом староста Хартслабьюл удручённо кивает, клятвенно заверяя разобраться с проблемой, рассказывая, как сам страдает и спасается от странно-извращённого интереса со стороны одного из братьев. Красноволосый юноша впервые не понимает, чем помочь, потому что долговязый угорь словно сорвался с цепи, став более активным и настырным, чрезмерно возбуждённым. Непохожим на прежнего себя.             Тонкие крючковатые пальцы неприятно щекочут кожу даже сквозь слои ткани, притягивая как можно более ближе к прохладному телу, ведя носом воздух возле плеча, любовно притрагиваясь к волосам. Лицо утыкается в шею и ей кажется, будто он касается её кончиком острого языка, утробно и непонятно что-то проговаривая, после обнимая, не стесняясь чужого присутствия, пуская крупные мурашки по фигуре.       Поражённый Риддл отскакивает, почти произнося фирменное заклинание, понимая, что привязанность старшего Лич — нечно иное, чем влюблённость или приставания. Это что-то от хищников, затаённых в подводных глубинах. Будто бы Флойд Лич окончательно выбрал жертву, теряя интерес к охоте. Словно бы он старательно сдерживается, давая ей привыкнуть, прежде чем поставить метку, привычную для подводного народа, заявляя невозможное и недопустимое. Упрямо настаивая на мезальянсе. Риддл видит в магических глазах напротив невысказанное признание: мерфолк не отступит.       — Я её украду, — тянет вальяжно, полу-ласково перемещая руки по дрожащему телу, умело скрывая интимные движения в запретных зонах, подхватывая её под колени и разворачиваясь, не давая даже брыкнуться, терпя возмущение. — Ну тише же!       А она плачет, продолжая вырываться, отчего сжатие усиливается, оставляя красные следы, что позже обязательно расцветут переспевший сливой, выпуская болезненный стон из нежных уст, застающий его врасплох, дающий узреть что-то новое, неиспробованное, пуская по долговязому телу ответный табун мурашек, словно он только что нырнул в тёмные воды, находясь рядом с чем-то настолько привлекательно-опасным. Это было похоже на выброс адреналина, когда чутьё вело его всё ниже и ниже по следу добычи.       Флойд на секунду приоткрывает рот и облизывается.       Милая. Милая девочка. Он ведь и впрямь её никогда не отпустит. Лишь вцепится сильнее, оборачивая длинный хвост и грубые руки, утаскивая в царство волн, пузырей и тишины.       Теперь ему не до смеха.