7. Методы дрессировки

В эту ночь я плохо спал. Несколько раз за ночь просыпался от ощущения колючего холода и спутанных неприятных снов. За окнами, где-то вдалеке слышался вой сирен, несмотря на позднее время. Я прошел на кухню, заварил мятный чай, а Омлет клубком устроился у меня на коленях. Когда накатывала бессонница, я часто залипал на привычные с детства виды за окном: оранжевые фонари вдоль улицы, небольшой сквер, вывески маленьких магазинчиков и окна напротив, в которых постепенно загорался свет. Но за прошедшие дни Громск изменился. Как бы нам в лицее ни говорили, что наша задача – учиться, а монстры – проблема взрослых, тревога проникла в каждый дом. На переменах ученики шептались, чьи родители ушли добровольцами в Колдовские Силы, а кого забрали в связи с прежней службой. Шли проверки темных, некоторые паниковали и пытались сбежать из города или вообще из страны. В новостях сообщали, что всё под контролем, что до столицы никакие чудовища не доберутся, но мы постоянно видели патрули, стычки на улицах, а множество магазинов и заведений стояли брошенными. К тому же сеть работала с перебоями, и у нас в лицее ребята особенно остро это обсуждали. - Я вот видос с чудовищами этими нашел, хотел сохранить, а сеть вырубилась… - сокрушался Травкин. - Это они не хотят, чтобы паника началась, вот и не дают такое смотреть, - Крысин сделал в ответ круглые глаза. - А может, это темные мутят. Вот типа тебя, - усмехнулся Ратников. - Я не темный, придурки! – возмущенно воскликнул тот, выпятив грудь со значком огневца. - Вообще таким сейчас не шутят, - обернулась к ним Равнинина. – Поэтому, вы все, думайте, что говорите! *** Мне же в голову всё лезли мысли о том, как злобно на меня смотрит Левинский и как не смотрит Велецкий. В другой отряд попроситься, конечно, можно. Но среди огневцев это не принято – стыдно. Тот, кто не справляется в отряде, непременно прослывет слабаком и трусом. Потому, бесцельно пройдясь по лицейским коридорам после уроков, я неизбежно пришел к порогу кабинета Воскресенского. В центре уже стояли Кирилл и Максим, друг против друга. - Надеюсь, у тебя достаточно весомая причина для опоздания? – не оборачиваясь ко мне, спросил Рома. - Но я… на минуту всего… коридор длинный. - Тогда потрудись перейти на бег. Это ясно? - Ясно… - А вы чего встали? Продолжаем! Я приземлился на ближайший стул, не отсвечивая. А Левинский в это время пропустил пару световых атак противника, и, несмотря на дальнейшие старания, не заслужил от наставника ничего, кроме: - Недостаточно. Спортивная слава глаза ослепила? Так вот, здесь легких медалек не будет. Я видел, как Кирилл сжал челюсть, как по его напряженно стиснутым в кулаки пальцам прошлась дрожь. Спортивные достижения – это то, чем он однозначно гордился, и, если кто-то осмелился бы пошутить на этот счет, непременно полез бы в драку. Но не с Воскресенским. А вот Велецкий не мог не возражать. В отличие от приятеля, замечания Ромы не вызывали в нем старания, наоборот: таким раздраженным и дерганным я его еще не помнил. - А, может, ты перестанешь оскорблять нас каждый раз? Или ты только в этом лучший наставник? Ничего не объясняешь, не учишь – только требуешь! Другие отряды ходят куда-то, общаются, помогают друг другу! А мы скачем тут, как твои дрессированные собачки! Воскресенский неторопливо подошел к нему, останавливаясь рядом и смотря с высоты своего роста. - С таким сборищем слюнтяев иначе нельзя. Ваши таланты – всего лишь зачатки силы и не больше. А, чтобы представлять из себя что-то, нужна практика и только практика. - Мы школьники, а не военный отряд! - С такой ленью вы навсегда и останетесь просто школьниками. Вставай, буду учить тебя. Максим нехотя поднялся, а я отметил, что он хромает на правое колено и кусает щеку, пока щурит глаза на наставника. Рома вытянул вперед руку и раскрыл ладонь. - Дай мне воду, - произнес он, и Велецкий коротким взмахом вызвал всполох брызг в его сторону. Но под щелчком пальцев они пролились мелкой лужицей на пол. – Ровнее. Не расплескивая ни капли. – Ладонь Максима стала мокрой и от нее плавно отделилась влага, собираясь в покачивающийся овал. – Ко мне, давай. - Сам возьми. Это ведь ты материалист, ты контролируешь. - Да, и стихийник не должен мне в этом мешать, - произнес Рома и сделал короткий жест пальцами, быстро притягивая воду. Велецкий в ту же секунду вскрикнул и схватился левой рукой за правую, на которой остались свежие красные царапины. - А теперь ответь мне, почему это сейчас произошло, Максим? Или, может, кто-то из вас двоих скажет? - Он… не отпустил стихию вовремя, - неуверенно произнес Левинский. - Верно, - подтвердил наставник. – И, раз уж ты так хотел, чтобы я объяснил, слушай: на Произвольной Практике вас ставят против друг друга, чтобы вы учились элементарной самозащите. Но по-настоящему вам нужно уметь взаимодействовать с магией друг друга. Не считать себя центром Вселенной, а исполнять отведенную вам роль. Стихийник отдает свою силу материалисту, тот управляет ею, а менталист поддерживает баланс. Это ясно? Дай мне молнии, Максим, и постарайся не скулить, как девчонка. Он не остался доволен ни на второй попытке, ни на третьей, ни на пятой. И, когда Велецкий уже путался в стихиях, выдавая вместо земли свет, Воскресенский, наконец, скривившись, произнес: - Перерыв. Но мы с тобой не закончили. А затем его взгляд перешел на меня. - Вставай. Надеюсь, хоть ты не расстроишь меня сегодня. Но я расстроил. Несмотря на то, как Левинский при всех в классе показал мне, что без болевой магии я ничего не могу, я держался за то, что не стану ее применять. Я пробовал морок или иллюзии, лишь бы не болевую практику. Но все это получалось слабо и разбивалось о мастерски поставленный наставником блок. Это такая защита от менталистов, которой учат еще в начальных классах, но мало кто владеет им идеально. Рома, конечно, один из таких. - Что с тобой сегодня, Темников? Скажи мне, почему я вытираю тобой пол уже четвертый раз? – Воскресенский подошел ко мне, когда я под усмешками Левинского и Велецкого в очередной раз распластался на полу. - Потому что он полный ноль, как менталист, - тут же подал голос Левинский. - Но ты даже с ним справиться не можешь, - коротко взглянув в его сторону, отозвался Воскресенский. – Вставай. И не жди поблажек, даже если решил убиться об этот пол. Мне нужна полная отдача. Выбора он мне не оставил: либо болевая практика, либо он сделает из меня отбивную на глазах ребят. Болевая магия давалась легко, энергия проходилась по коже, требуя выхода и устремляясь в Воскресенского. Нет, справиться с ним у меня не получилось: ему ведь уже шестнадцать и он лучший из лучших. А у меня с каждой попыткой всё сильнее нарастало давление в черепной коробке. - Еще! – я сбился со счету, который раз он выкрикивал это требование. Его голос отзывался одновременно и эхом и звенящими ударами по голове. Металлический запах и такой же привкус наполнили мои нос и рот, когда я, смотря в светло-серые глаза Ромы, прошептал: - Ломай свои пальцы… Я успел увидеть, как он направил одну свою ладонь на вторую. Но, дернув ими обеими, резко взмахнул в мою сторону. В первую секунду меня подняло в воздух, а во вторую приложило об пол. - В следующий раз не стой как идиот. Иди умойся и свободен! Собирая себя с пола, я увидел на нем красные пятна – кровь. От нее стало жарко в носу, и я поспешно, чтобы не глотать, стёр ее с губ. Наставник смотрел на меня брезгливо, поправляя рукава формы. На моих товарищей по отряду я оборачиваться не стал. - Живо! Нечего пачкать пол, Темников! *** Уборная отданного огневцам крыла, как правило, пустовала. Остальные отряды заканчивали раньше нашего. А простые лицеисты сюда не ходили, да и уроки у них давно прошли. Я плеснул в лицо холодную воду, красными потоками утекающую в водосток. Но в висках продолжало гудеть. Сильнее и сильнее. Я зажмурился, унимая дрожь и слыша, как гулко капли из крана разбиваются о раковину. Вдруг стало тихо, и я судорожно выдохнул. Открыл глаза, и не сдержал вскрика: в отражении вокруг меня стояли… твари. Человекоподобные, только все изуродованные, искаженные. Я видел таких в детских кошмарах, но так детально, наяву – никогда! У одних насчитывалось по несколько голов, у других огромные конечности, у третьих изо рта торчал раздвоенный язык. Они окружали плотным кольцом, и я не мог шелохнуться от страха. - Уходите! Вас здесь нет! Убирайтесь! Боль полоснула по вискам, и я вцепился в край раковины, чтобы не упасть. А, подняв глаза на отражение, кроме своего бледного лица, никого больше не увидел. - Что со мной творится?.. – пробормотал я. Оставаться в уборной, освещенной только одной тускло-белой лампой, я больше не собирался. Откинув со лба мокрые пряди, я подвернул галстук с красными пятнами и вышел за дверь. - О! Темников! Вот ты где! – раздалось позади, и, обернувшись, я столкнулся взглядом с Мироном Павловичем. - Я? Что-то случилось? Преподаватель Произвольной практики – один из тех, кто курирует огневцев в нашем лицее. Наставники отчитываются ему и спрашивают совета, и именно к нему стоило обращаться, если что-то не так. Но сейчас он обратился ко мне сам. - И да и нет. Пойдем со мной. Надолго не задержу, обещаю. Я проводил взглядом ведущую вниз и на выход лестницу, и двинулся вслед за ним, к одному из тянущихся в коридоре кабинетов. Открыв дверь щелчком пальцев, он предложил мне войти первым. - Присаживайся, куда хочешь, - указав на пару кресел и небольшой диван, произнес Мирон Павлович. Как в его руке оказалась чашка, я заметить не успел, но она выжидательно парила передо мной в воздухе. - Выпей. Силы быстрее восстановятся. - Спасибо… но я в порядке… правда. Его молчание означало, что отказа он не принимает, и я взял резко пахнущую смесью трав чашку. Горький вкус заставил меня зажмуриться и выпить угощение в несколько глотков. Учитель за это время устроился в кресле напротив, по-прежнему не сводя с меня глаз. - Как твоя первая неделя в качестве огневца, расскажешь? - Да рассказывать особо нечего… занимаемся… Мирон Павлович коротко усмехнулся, повел ладонью в сторону моего рукава, и образовавшаяся за занятие дырка сшилась заново. Удобно, мучиться с иголкой и нитками не нужно. Но, наверное, было бы неловко притащить ему еще несколько вещей и попросить починить? - Так уж и нечего? Никаких впечатлений? - Почему вы спрашиваете? – он смотрел на меня так внимательно, как будто этот вопрос подразумевал что-то большее. Ведь вряд ли он так беседует с каждым из новоиспеченных огневцев. - Костя, скажи мне, пожалуйста, почему в последнее время и сегодня на занятии ты не хотел использовать болевую практику? У тебя не получается? - Получается… Его ореховые глаза пристально смотрели на меня, и я попытался подсчитать, в какой момент он моргнет. - Тогда в чем дело? Это ведь то самое, почему ты оказался в огневцах, даже не достигнув четырнадцати лет. - Мне шестого октября уже исполнится четырнадцать. - Знаю. И всё же ответь мне на вопрос. - Я… хотел потренироваться в других видах магии. - Похвально. Но тебе нужно работать именно над болевой. Менталисты, владеющие такой способностью, сейчас представляют особую ценность… понимаешь? Я повел плечами, и отставил пустую чашку на стол. Тело почти везде начало покалывать невидимыми мелкими шипами. - Болевая магия – это прямой путь в следственные подразделения. И, если ты продолжишь делать успехи, Роман и я напишем тебе лучшую характеристику. Вы ведь живете вдвоем с бабушкой в довоенном доме? - Да… а как наш дом связан со следственными подразделениями? И… если честно, я еще не знаю, чем хочу заниматься, когда закончу школу… - Тогда хорошо об этом подумай, - Мирон Павлович выдержал секундную паузу, и краем глаза я заметил, как на стене дернулся один из плакатов с огневскими лозунгами. – С завтрашнего дня я жду от тебя верных решений. Надеюсь, мы с тобой договорились? *** Когда я вышел из кабинета, за окнами уже смеркалось. Задержусь еще дольше – бабушка начнет волноваться. С этой мыслью я уже почти ускорил шаг. Только вот коридор выглядел странно: очертания перестали быть четкими, а цвета яркими. - Мне больно! Хватит! – я услышал голос и заозирался по сторонам. Но – никого. Учитель уже скрылся в противоположном направлении. - Нечем дышать! Отпусти! Мольба о помощи исходила отовсюду сразу: от стен, потолка, пробиралась в мою голову. Голос знакомый – определенно! Только такие эмоции в нем я уловил впервые: паника, страх, отчаянье. Они ледяными мурашками побежали по моему телу, заставляя искать источник. Чужие ощущения, чужая боль – остро, громко, и игнорировать это невозможно. Я шел вперед, следуя нарастающему чувству, пока не оказался на пороге кабинета Воскресенского. Тихо толкнув дверь, я замер и уставился в образовавшийся проем. Велецкий валялся на полу, задыхаясь, царапая руками горло и хрипя побелевшими губами. Рома возвышался над ним, и на его лице не дергался ни один мускул. Он просто смотрел. А затем поднял взгляд на меня, и всё произошло стремительнее, чем я успел понять. - Ты что здесь забыл, Темников?! Пошел вон! Его глаза сузились, лицо вытянулось. Секунда – и он взмахнул бы рукой, вышвырнув меня прочь, но, вместо этого, схватился за горло и неуклюже попятился, сшибая собой стулья. Мои виски резануло болью, пока Велецкий, толкнув меня за дверь и выскочив сам, припечатал замок плотной коркой льда. - Ну же! Быстрее, Темников! – да, я точно слышал именно его голос! Он протащил меня вниз по ступеням, и толкнул в стенку за углом. - Ты… - упершись ладонью рядом с моей головой, он тяжело дышал, а я впервые видел его таким растрепанным и бледным. – Какого… фига… это сделал?! - Он тебя душил… - Что, Темников, героем себя возомнил?! Крутым?! Никогда, слышишь?! Никогда не лезь, куда не просят! - Тебе помощь нужна была… Максим подавил кашель, и направил на меня оплетенную потрескивающей молнией ладонь. - У меня всё зашибись! Лучше всех! Ясно тебе?! А кому расскажешь – пеняй на себя! Он почти прокричал это мне в лицо и, оттолкнувшись от стенки, поспешно скрылся в коридорах. А я сполз на пол, запрокинув голову и глядя в высокий лицейский потолок с массивными лампами. - Нужен ты мне, придурок… - лучше бы я это раньше сказал, ведь вдогонку он не услышал.