5 (Не) прелюбодействуй

      Говорят, если случилось что-то плохое, надо просто перетерпеть, со временем станет легче.       Дни идут один за другим, но легче не становится.       Круги под глазами Матвея лишь растут и становятся темнее, он работает на износ, пытаясь отвлечься от предательства и развода. Оставляет только немного времени, чтобы уделить его дочери. Всё чаще смотрит на алкоголь, но держится, понимая, что от него лучше не станет.       Кузя достаточно наблюдал за людьми, чтобы понимать, что хозяин горюет. Сложно сравнивать, но фамильяр пришёл к выводу, что они похожи, вот только Матвею хуже: Гермес Аркадиевич до конца любил Кузю, а потом просто исчез, был поглощён, стал частью фамильяра; Матвея же предали и бросили, как наскучившую игрушку…       Кузя достаточно наблюдал за людьми, чтобы понимать, как те в большинстве своём справляются с горем. Отвлечься. Переключиться.       Гениально.       Кузя грустно смеётся. Ему бы самому переключиться, закрыть ту ячейку памяти, от которой он не может оторваться десятилетия. Его Гермес Аркадиевич, любимый хозяин, талантливый и циничный колдун, которому, впрочем, не было чуждо ничто человеческое… Его Гермес Аркадиевич, которого так не хочется оставлять в прошлом.       Но которого необходимо оставить в прошлом. Не забыть, нет. Просто оставить. Как оставлял раньше дома, отправляясь на выполнение поручений. Теперь же он тоже выполняет Его поручение, являясь фамильяром его семьи…       Уложив спать уже почти четырёхлетнюю Наденьку Матвеевну, Кузя отстранённо прошёлся по дому, проверяя, закрыты ли окна, выключен ли везде свет. По всему выходило, что горел он ещё только у самого Матвея.       Порог спальни фамильяр переступил привычно и уверенно, вот только не сменил облик на кота, сразу запрыгивая на кровать в ноги к хозяину, а замер на середине комнаты, изучая колдуна взглядом.       Матвей. Матвей Юрьевич Аверин. Внук Гермеса Аркадиевича Аверина. Столь похожий, но в то же время совершенно другой. Они даже воспринимались по-разному: если Гермес Аркадиевич на ровне с преданностью и любовью вызывал азарт и жажду прощупать границы дозволенного, то Матвею хотелось просто служить, быть рядом, делать всё для него. И даже неформальное общение не отменяло любви и уважения к молодому Аверину.       Кузя с удивлением отметил, что ушёл в сравнение настолько, что даже не отреагировал на момент, когда Матвей приподнялся на локте, выжидающе глядя на него.       – Кузь?       Вопрос прозвучал не настороженно, как могло бы быть с Гермесом Аркадиевичем, а мягко и с лёгкой тревогой – так, как друг мог бы спросить о самочувствии.       – Позволь, я сегодня не буду менять форму?..       Матвей нахмурился и сел в постели. Затем и вовсе спустил ноги с кровати и поднялся, шагнул вперёд.       – Кузь, я не совсем понимаю… Что ты?..       Вместо ответа фамильяр начал медленно расстёгивать пуговицы собственной рубашки.       Всё было понятно и так, поэтому вместо неуместных «Что ты делаешь?» или «Что ты имеешь в виду?», Матвей спросил:       – Почему?..       Кузя опустил взгляд, понимая, что не в состоянии нормально подобрать слова. Застёгнутых пуговиц на его рубашке оставалось всё меньше и меньше, и когда последняя выскользнула из петельки, колдун спросил снова:       – Что изменилось?       Див не может солгать колдуну. Не в состоянии. Но можно ведь просто частично умолчать?..       – Я не справляюсь. Мне нужна помощь. Твоя помощь. Иначе это растянется ещё на долгие годы. Мне надо оставить в прошлом.       И только подняв глаза, Кузя осознал: Матвей прекрасно понял даже то, что произнесено не было. Они оба не справляются. Обоим надо переключиться. Сам Кузя бы перетерпел, молчал и не приходил, но теперь они оба нуждаются в помощи друг друга.       – Но тогда ты привяжешься ещё сильнее и потом тебе будет больно, я не хочу этого, – слова прозвучали тихо. – Мы всю жизнь дистанцию держали, а теперь…       – Я уже привязался. И это другое, не так, как было с Гермесом Аркадиевичем. Я буду с тобой до конца, но когда ты умрёшь, смогу тебя отпустить. По крайней мере, в течение ближайших нескольких лет. – Кузя сделал паузу. – Хочешь, я приму женский облик? У меня есть пара взрослых женщин и одна девушка лет семнадцати…       Матвей обречённо рассмеялся.       – Не надо, иначе какой смысл?       Наконец, словно решившись, Матвей поднял руку и мягко провёл кончиками пальцев по щеке Кузи. Див слабо улыбнулся:       – Тебя же всегда ко мне тянуло, да?       – Насколько помню, это было взаимно?       Они обменялись усмешками.       Матвей снова внимательно посмотрел на фамильяра. Он никогда не был ханжой, считая, что связь с дивом – совершенно нормальное явление при условии добровольности и взаимного энтузиазма, однако сам о Кузе старался не думать, гнал все мысли, не желая даже намекать, боясь в последствии принести боль, как было с его дедом. Для него также всегда оставалось загадкой, почему их так тянуло друг к другу, сколько он себя помнил: не могло же это быть просто магической связью колдуна и дива? У других же такого не?..       Ладони Кузи были тёплыми и совершенно человеческими, и Матвей поймал себя на том, что ему определённо нравится держать эти ладони в своих. Нравятся объятия – спокойные и тесные, неожиданно родные. Поцелуи – осторожные и поверхностные, нежные. Каждое касание – словно попытка прощупать почву, подстроиться, понять. И долгий взгляд в глаза – не вызов, а крик о помощи.       Матвей знает, что такое боль, а потому желание оградить Кузю от какой-либо боли столь естественное и сильное, что… что…       Ночь наполнена нежностью и неспешностью, честностью и открытостью. У Матвея проскальзывает случайная мысль, что для них двоих связь друг с другом – что-то поистине терапевтическое, и он не может удержаться от улыбки: это и забавно, и грустно, и…       …и ведь лучше всего выражать привязанность и признательность, безграничное доверие именно через нежность.       В сладком бессилии падая на подушку, Матвей притягивает Кузю к себе, обнимает, как нечто самое дорогое. Перебирает мягкие пряди, скользит кончиками пальцев по шее, по линии челюсти, по щеке… и останавливается, ощутив под разноцветными глазами влагу.       – Тебе плохо?       В голосе колдуна читается волнение и тот особый страх, который проистекает не из эгоизма, а из любви и заботы, и Кузя, не сумев побороть внезапное желание, смеётся, отрицательно мотает головой, жмётся ближе, под самый бок:       – Мне хорошо. Мне… не больно?.. Не так, как раньше. Как это работает?..       Матвей выдыхает и целует дива в лоб.