У этой твари сроду не было души

Здесь сегодня день особый – праздник окончания лета. Не ходи туда, не надо, иль хотя бы не спеши! Говорят, хозяин здешний был когда-то человеком. Верно, врут – у этой твари сроду не было души.

Где-то в глубоком лесу есть болото. Много, много мёртвой воды, поросшей зелёной ряской и тиной, болото, чья гладь почти всегда неподвижна и густа, словно это и не вода вовсе. Это топь, непроходимая, злая и затягивающая, и она никогда не выпускает из себя. Вода эта затягивает в свою пучину совершенно беспощадно, никогда не жалея, и ей все равно, кто в ней оказывается. Эта вода забирает молодых и старых, не гнушается маленькими детьми, утягивает на дно юных девушек и парней, каждого, кому не посчастливится быть замеченным кровожадным хозяином её, каждого, кто попадётся на его полные голода глаза. Хозяин мёртвой топи лукаво-красив. Он зовет своим голосом, бархатным и нежным, обманывает, забирает себе, а потом уже никогда не возвращает. Больше всего любит он молодых красавиц — он топит их сам, заводит в безжизненную пучину за руку. Каждая утопленница — новая его невольная любовница. Господин мёртвой топи не знает жалости и любви. Ему знаком только голод, что скручивается змеей в животе, голод до хищного блеска глаз и лязганья зубов. Хозяин мёртвых вод питается кровью. Никогда нельзя попадаться в его ловкие сети, сплетенные из лести и вранья. Ши Цинсюань шагает по тонкому бережку, разделяющему поросшее тиной болото и кусты почти что уверенно. Если пройти дальше — вода станет чище, примет чёрный, насквозь чёрный цвет, и в неё можно будет даже поглядеться — он знает это. Ши Цинсюань слишком любит приключения, даже опасные, чтобы не знать. Ещё больше он любит только страшные истории. В деревне постоянно рассказывают, как плохо соваться к воде в лесу, ведь в ней живёт нечисть. Ши Цинсюань в деревне из всех юношей главный храбрец, или, может, хочет им быть, старается им быть изо всех сил. Поэтому походка его кажется смелой и уверенной, хотя ноги все равно слегка дрожат. Где-то из-за густых, непроглядных кустов раздаётся свист и что-то вроде подбадривания. — Давай, давай, давай, посмотри на него, посмотри! Не бойся! Сегодня праздник окончания лета. Ночь эта должна быть особенной. В лесу полно всякой нежити, которая обязательно должна показаться компании из двенадцати молодых человек, затеявших весёлые гуляния. Старики в деревне говорят, что молодёжь всегда тянет к неприятностям, а когда они наконец их находят, облегчения никогда не наступает. Ши Цинсюань всегда смеётся на это: ну а что же поделать, если так хочется интересного и нового, весёлого, такого, о чем можно будет вспомнить? Молодость на то и дана. Весь вечер они гуляли на улице, пели у костра песни под гармошку, а когда уже совсем стемнело пошли ловить то, что всегда хотелось им поймать. Каждый из них был взращен на историях о том, что в лесу живёт Леший, что в водах — Водяной, но никогда за все свои восемнадцать лет они никого не встретили. Может, и к лучшему, что они не встречались с нечистью, но интерес всегда сильнее страха, когда ты юн и когда тебе хочется веселиться до упаду. Двигаясь по тонкой кромке, Ши Цинсюань старался сохранить на лице улыбку, словно сейчас его мог кто-то видеть. Все друзья его были скрыты там, за размашистыми ветвями, но он все равно улыбался. Может, не чтобы показать им, что не боится. Может, для того, чтобы показать, что не боится, себе. — Да что мне бояться! — крикнул он в ответ, — Я не девица, за руку же не уведут! Шум и одобрительные крики были ему ответом. Он сам вызвался быть первым в этой забаве — обогнуть в одиночку в темноте все болото по кругу. Так точно можно было встретиться с его хозяином. Поглядеть на него, увидеть, узнать, что же в нем такого, каков он из себя... Ши Цинсюаню хотелось быть первым смельчаком на деревне. Это не было глупостью! Идти по кромке, шаг за шагом, главное не провалиться в тягучую черную воду... Он не заметил, как голоса друзей по ту сторону стали затихать, шёл, поглощенный своими мыслями... Было темно и было страшно, но он назойливо не давал этому страху наполнить себя, стараясь сосредоточиться на победе, а не на натянутых до предела нервах... То, наверное, ему почудилось, то, наверное, разыгралось воображение: стало казаться, словно ноги его не слушаются, а глаза застилает комкастый ночной туман. Он поднял глаза к звездам и не увидел их, но идти продолжил. Нельзя было возвращаться на полпути, оставалось пройти половину, а значит, нечего здесь было и бояться. Поросшая тиной вода стала чёрной и словно матовой, и ничего в ней не отражалось. Он остановился, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, утер подрагивающие щеки рукавом нарядной рубахи... Зловещая тишина прервалась тихим звуком всплеска потревоженной воды: то носок его сапога коснулся случайно её кромки. Захотелось бежать обратно, бежать со всех ног, но он стоял как вкопанный, заставляя себя оставаться на месте огромным усилием воли. Голоса стихли совсем. Он был здесь совершенно один... Ему хотелось, чтобы он был здесь совершенно один. — Да чего мне бояться! — повторил он себе под нос, чувствуя, как страх липкими мурашками прокатывается по спине, — Я же не девица, за руку в воду не уведут... — И не боишься? Где-то там, где была чёрная, как смоль, вода, там, где она распростерлась так далеко, что в темноте не увидишь, где её предел, сверкнуло две жёлтых маленьких луны. Сердце ушло в пятки: Ши Цинсюань дёрнулся с места, но понял, что ноги его увязли, ноги его увязли в болоте. Он рванулся — и тело словно окаменело, не стало слушаться его приказа, осталось на месте. Захотелось закричать — но и крик остался в горле, задушился тихим всхлипом или хрипом: он не понял, на что это было больше похоже. Он пригляделся: два золотых блюдца вдали были парой глаз, и эта пара глаз смотрела прямо в его душу. Так правду говорят, так говорят правду, есть здесь Господин мёртвой топи, живёт здесь Хозяин мёртвых вод! Он почему-то на секунду порадовался, но в следующее же мгновение радость эта снова сменилась ледяным ужасом. — Боюсь, — признался он, и голос его прозвучал жалко по сравнению с бархатным и глубоким голосом того, кто задал ему вопрос, — Может, и боюсь... — Так зачем врешь? — Я же не другим вру, а себе! — выпалил он и тут же закрыл рот рукой, испугавшись собственной дерзости. Он вперился взглядом в два золотых глаза, но они тут же куда-то исчезли. Исчезли — и тут же появились перед ним, совсем близко! Ши Цинсюань всплеснул руками, дёрнулся, отстранился... Вот и смерть явилась к нему, вот и она. — А то ещё паче. Звук его голоса был чарующим, таким, что если бы он приказал что-то — Цинсюань непременно бы сделал. Звук его голоса отражался от чёрной глади воды, отдавался эхом прямо в его голове, и юноше показалось, что вот-вот его ноги подогнутся, и он упадёт, и болото заберёт его себе, а Господин его будет смеяться, пожирая умерщвленную плоть... Ши Цинсюань прикрыл рот руками и попятился, не в силах разорвать зрительного контакта. — Что же не идут тебя выручать твои друзья? Ши Цинсюань озяб, стало холодно до ужаса, каждой косточкой своего тела он чувствовал теперь смертельный холод, будто прямо сейчас отправится в объятия смерти, стоит нечисти коснуться его; и вместе с тем разглядел он чуть получше его чёрный, тонкий, изогнутый силуэт. Совсем человеческий, только высокий, выше, чем обычно бывают люди, и тоньше, чем обычно люди бывают, но вместе с тем почему-то манящий, красивый, изящный; был бы Цинсюань девушкой, он бы, наверное, пошёл бы с ним за руку даже в самую злую болотную топь. У него были плечи широкие, но покатые, одежда была черна-черна, и волосы спускались до колен: такие же чёрные, поглощающие свет, удивительно прямые, будто бы смоченные водой, но, кажется, абсолютно сухие на самом деле, лицо было красиво и резко на черты, тонкий, острый нос, точеные скулы, изогнутые губы и брови, как стрелы, такие чёрные, как смоль, чёрные, как самая чёрная ночь. Кожа его была бледна, как у мертвеца, а глаза — живые, яркие, золотые, как солнце, золотые, как луна в полнолуние, такие глаза бывают у змей, такие глаза бывают у кошек, которые ночами разгуливают по деревням. — Я же сказал своим друзьям, что я не боюсь. — он бросил это и сник, словно бы сказал что-то не то, сказал какую-то непростительную дерзость... Господин мёртвой топи улыбнулся: блеснул в темноте белый ряд острых зубов, и в мгновение ока он вернулся на то место, с которого пришёл: на огромный валун посреди воды. Ши Цинсюань напряжённо схватил ртом воздух, и дышать ему стало легче, будто не держала теперь за горло костлявыми пальцами смерть. — Хозяин мёртвых вод, — просипел он, больше даже не пытаясь шагнуть прочь из затягивающей воды, — Раз уж убьешь меня все равно, то, пожалуйста, не играйся. Два золотых змеиных глаза прищурились, он затрескал, как сухие ветки: то он смеялся. — Так про меня говорят люди? Ши Цинсюань не понял вопроса, но почему-то улыбнулся. Улыбка вышла нервная, он был на грани подступающей истерики, и руки его крупно дрожали. Всегда хотелось смеяться, когда было страшно. — Да, — неуверенно сказал он, — Говорят, кто с тобой встретится — тот непременно погибнет. Дух склонил голову на это, едва различимо в кромешной тьме соскользнула с плеча прядь волос, свесилась, словно плеть. — Так когда вернёшься — скажи людям, что все они — глупое дурачьё. Юноша почувствовал, как сердце его замерло, пропустило удар, а затем нечисть взмахнула рукой, и хищная вода отпрянула от его ног, даруя освобождение. Ши Цинсюань потряс одной ногой, другой — он был полностью свободен. Он замер на секунду, потом глубоко поклонился, неверяще похлопав глазами. Неужели освободит? Неужели не убьёт, не утопит? — Так значит можно мне вернуться? — уточнил он. — А разве кто-то не позволяет? И Ши Цинсюань резко развернулся, быстро побежал обратно по тонкой кромке берега. Побежал, что есть мочи — в голове ничего не было, только желание вернуться домой. — Спасибо тебе, Господин мертвой топи, я людям передам обязательно, обязательно передам! И почему-то было так смешно, что он бежал и смеялся прямо в голос. И почему-то было так смешно, что совсем уже не было страшно, а сердце все билось, как бешеное, в груди, а руки все крупно дрожали... Нечисть долго смотрела ему во след, а потом бесшумно погрузилась под воду, и вода принимающе спокойно сомкнулась над его головой. Ши Цинсюань бежал и смеялся, и сердце его бешено билось в груди.