Голос ласков, нрав жесток

Кровь стекает незаметно, по рукам – брусничным соком, По косе – багряной лентой, алой ниткой на платок. Слева – ряска и трясина, справа – дягиль и осока, У хозяина болота голос ласков – нрав жесток.

После случившегося не хотелось никому об этом рассказывать. Ши Цинсюань отшутился своим друзьям, что, должно быть, на середине пути ему почудился от страха голос, сказавший, что в деревне все дураки, но никого он не увидел. Должно быть, это просто было разыгравшимся воображением — так он всем объяснял. Непонятно почему, но рассказывать о том, кого он видел, описывать, как он выглядит, ему совершенно не хотелось, будто в этом было что-то личное, будто даже ему было стыдно за то, что он нашёл Хозяина Болота... красивым. В ту ночь, отделавшись от назойливых вопросов, он вернулся домой и обессиленно рухнул спать. Однако сон его был странным: сон его был полон вязкой болотной воды, что прохладными пальцами касалась его запястий, сон его был полон тихого, странного, вкрадчивого голоса, такого манящего за собой, и — вместе с тем, — представляющего некую скрытую угрозу, которая взялась непонятно откуда. Всё в этом голосе было спокойно и ровно, однако Ши Цинсюань не мог отделаться от мысли, что он сулит ему что-то недоброе... И, наконец, сон его был полон глаз. Золотые глаза, светящиеся в ночи, словно кошачьи, следовали в этом сне за ним повсюду, куда бы он ни пошёл. Обернётся налево — там его встретит этот проницательный, выворачивающий наружу душу, взгляд, обернётся направо — увидит их и там, они везде наблюдали, наблюдали из-под воды, наблюдали откуда-то сверху, с веток деревьев... Сон был страшным, но не удушливым, и вопреки всему, вопреки тревоге, которую он дарил, не хотелось поскорее проснуться, чтобы избавиться от него: что-то манящее своей таинственностью и опасностью было в этом сне. Цинсюань... не был труслив, или, может быть, был, но не желал, чтобы кто-нибудь когда-нибудь узнал об этом, но дело сейчас было совсем не в том. Он чувствовал где-то на бессознательном уровне, что это видение ему нравится. Он проснулся только тогда, когда солнце уже било яркими лучами в окно. Обычно он поднимался рано, но не в этот раз: должно быть, сказались гуляния до поздней ночи... Где-то в другом конце дома чем-то шумел брат, и сегодня юноше особенно не хотелось с ним видеться. Брат был старше его на пять лет, однако до сих пор не завёл своей семьи. Цинсюань очень любил его, но иногда думал, что лучше бы он, наконец, завёл её... Может быть, это смягчило бы его жесткое сердце. Ши Уду был горд и своенравен: он занимался торговлей, и дела его шли в этом просто прекрасно. Когда они потеряли родителей, ему было пятнадцать, и с тех пор он полностью взял на себя ответственность за брата, начал быстро искать, чем заняться, чтобы это принесло деньги... Теперь денег стало много, только он очень сильно изменился, стал холодным, даже порою жестоким, всегда в делах, всегда требует большего и лучшего... Он был, наверное, действительно завидным женихом: очень богатым, хозяйственным, не отказывающим в роскоши, только вот так ни разу ни к кому и не посватался. Он говорил, что нет ни в этой, ни в соседних деревнях той, кто может быть его достойна, а Цинсюань на это всегда лишь смеется, слушая его. Брат бежал от любви, а Цинсюань всегда искал её. Не то что бы он любил кого-то за свою жизнь, нет, пока его сердце оставалось нетронутым, однако любовь казалась ему таким чудесным, светлым и желанным чувством... Он любил своих друзей, любил свой дом, любил Ши Уду и вообще весь мир, и ему пока что было достаточно и этого. Он тихо встал, стараясь не шуметь, чтобы не привлекать внимания. Если брат услышит его, то, наверняка, примется ругаться. За то, что он опять вернулся так поздно, за то, что занимается ребяческими глупостями вместо того, чтобы делать что-то полезное... Вообще-то Цинсюань делал, по крайней мере, ему так казалось, только брат называл все это баловством, которое не приносит денег. Цинсюань изготавливал украшения. Он плел бусы, собирал серьги: у него действительно получалось красиво, и все вокруг твердили об этом. Только вот обрабатывать камни сам он почти не умел, хотя и планировал научиться, собирал уже из готового, а вместо того, чтобы продавать, оставлял себе или раздаривал знакомым девушкам. Иногда он надевал свои украшения сам, хотя знал, что это было странно для юноши... Но ему это очень нравилось. Он умылся с кувшина, ополоснул в набранной воде кудри, пытаясь смыть с себя остатки этого странного, ни на что не похожего сна. Может быть, сегодняшней ночью он и не ходил в лес с друзьями, не искал Господина мертвой топи, не видел его на самом деле, наяву, может, это был всего лишь сон? Да, конечно, скорее всего так и было. Он не сомневался в том, что этот болотный дух настоящий, скорее сомневался в том, что он позволил бы ему себя увидеть... Вероятно, это все было разыгравшееся воображение, правда ведь? Но остатки сна не смывались с него. Вернее, не смывалось это ни на что не похожее ощущение, что за ним кто-то наблюдает... Ши Цинсюань чувствовал себя необычно, и пока не мог определить, хорошо это было или плохо. Что самое главное — было страшно. Он был уверен, что даже если это все и почудилось ему, приснилось, в лес он больше не зайдёт ни ногой, чтобы не раздразнить Хозяина болота, чтобы не навлечь на себя его гнев... Он не сделал ему ничего плохого, кажется, но если он появится на его территории ещё раз, тот... Ши Цинсюань потряхивает головой, отметая от себя эти мысли. И почему ему все ещё кажется, что произошедшее было реальностью? И почему, хотя внутри него все дрожит и сжимается от страха, он так быстро накидывает на себя рубаху, повязывает пояс и выскальзывает из дома, даже не позавтракав и не поговорив с Ши Уду? И почему ноги несут его туда, туда, к кромке леса, туда, куда идти страшнее всего, туда, где ещё чуть-чуть — и можно будет встретиться с этим пронизывающим до костей золотым змеиным взглядом? Юноша останавливается прямо перед вековыми деревьями, которые порастают здесь непроницаемой, густой стеной. Лес тёмен и неприветлив, лес заберёт его, если он ступит в него... Сейчас, всматриваясь в тёмную, опасную зелень, он вспомнил слова, сказанные тихим, чарующим и вкрадчивым голосом: "Так когда вернёшься — скажи людям, что все они — глупое дурачьё." Он пообещал, что скажет. Он пообещал, но теперь был не уверен: если кто-то вообще узнает о том, что он видел Хозяина мёртвых вод, его наверняка сочтут сумасшедшим, или водящимся с чертом... Ши Цинсюань стоял и всматривался в зелёную высь, не зная, сколько прошло времени. Становилось жарко, солнце грело все сильнее, но лес оставался тёмным, будто бы вообще не знал никогда света. Было ли все то, что с ним случилось, разыгравшимся воображением? И если да, то почему два золотых блюдца-глаза казались ему такими... настоящими и реальными? И почему ему казалось, что кто-то смотрит на него сейчас точно так же, как ночью? Он почувствовал, как дрожат его плечи, то ли от страха, то ли от напряжения — он сейчас не знал. Сознание уловило словно бы чей-то взгляд, и ему показалось, что он просто сходит с ума. И ему показалось, что смерть сейчас так близко к нему, и ему показалось, что он под гипнозом, в липком, но приятном, трансе, и что он не может противиться чужой воле... Но разум его был свободен от чужого влияния. Цинсюань развернулся, собираясь уйти отсюда прочь, развернулся, собираясь уйти, не оборачиваясь. Ему думалось, если он обернётся, то уже не сможет покинуть это место, то уйдёт в глубокую чащу, то найдёт то болото, которое все всегда избегали... Когда он добрался до деревни, сердце немного подуспокоилось. Он вернулся домой, запыхавшийся, уставший, хотя не должен был устать. Будто что-то высасывало из него энергию по крупицам. Будто к нему прицепился настоящий черт и теперь забирал его силы. Дома брат встретил его сердитым взглядом, выдавил из себя недовольное: — Ты вечно будешь уходить непонятно куда? И Ши Цинсюань, совершенно его не слушая, заговорил: — Я тут подумал, и почему все считают Хозяина мёртвых вод злодеем, почему все говорят, что он утаскивает на дно? Может он просто охраняет это место, чтобы люди не ходили, но зла не делает... Ши Уду посмотрел на него как на умалишенного, вскинул руками, в его голубых глазах загорелось раздражение и непонимание. — Ты несёшь какую-то чушь. Кто на тебя так влияет? — Никто, — пожал плечами юноша, — Пойду за молоком схожу, смерть хочется молока... Он правда не знал, влияет ли на него кто-то на самом деле. Разум будто был захвачен кем-то, кем-то нечеловеческим, инородным, нечистым... Но это только казалось. Просто наконец за всю свою жизнь он столкнулся с чем-то интересным, с чем-то любопытным до страха и ужаса, до дрожащих губ, до мурашек. Несмотря на то, что они были богаты, коров они не держали. Ши Уду говорил, что в их положении молоко и мясо проще купить, ведь средства на это имеются, чем тратить время на уход за животными, поэтому за молоком нужно было идти к соседским домам. Ши Цинсюань на самом деле не хотел молока. Именно в этот момент, пока разговаривал с братом, он понял одно, он точно убедился в одном: в своём желании встретиться с чем-то загадочным снова. И он вернулся к кромке тёмного леса. И он помедлил пару секунд, а потом ступил в него, а потом побежал, и ветки хлестали его по лицу, и он запинался об коряги и чуть не падал, и он бежал и бежал, бежал и бежал, находясь в каком-то полузабытье, пока не оказался возле того самого места, того, где сегодня ночью произошло что-то невероятное, что-то удивительное... Сейчас, в хоть каком-то солнечном освещении, это место не казалось таким зловещим. Чёрная с прозеленью густая вода была недвижна и тиха. Ши Цинсюань чувствовал, что он здесь один, что он точно здесь один, и никто не следит за ним, не наблюдает, нигде нет золотых изучающих, внимательных золотых глаз. Не было ощущения чужого присутствия, и тогда он подумал, что, наверное, ему действительно это все просто причудилось или приснилось... Но так быть не могло. Иногда он становился очень упрямым в вещах, в которые верил. А он верил в то, что случилось, хотя и пытался доказать себе, что этого не было. Он даже почувствовал что-то, похожее на злость. Про Господина мёртвой топи говорили, что он питается человеческой кровью, что не может устоять перед ней... Про него говорили, что он утягивает людей на дно для того, чтобы выпить их кровь. Молодые утонувшие девушки становятся его невольными любовницами, дети — его защитой, и он использует их для того, чтобы ловить глупцов на детский плач, как на наживку, мужчин же он просто ест. Про Хозяина мёртвых вод многое говорили, но самое главное — что он обольстителен донельзя, что ложью и нежностью он заманивает к себе, чтобы затянуть, что голос его ласков, а нрав — жесток. Тогда Ши Цинсюань достал было нож из напоясника, зажмурился, собираясь провести им по своему пальцу... — Зачем зря тратить? — раздался тихий голос.

Ши Цинсюань ошарашенно, изумленно открыл глаза. Лезвие ножа застыло над его рукой, так и не опустившись

.

Из-под воды на него смотрели два золотых блюдца.