Где ты, милый? Хочешь пить?

И случилось же влюбиться в господина мёртвой топи!

С ним не сладишь добрым словом, не удержишь на цепи,

Не приворожишь на травах – есть один лишь верный способ…

…Кровь стекает по ладоням – где ты, милый? хочешь пить?

На следующий день он действительно вернулся в лес с целой корзиной яблок, овощей, вареных яиц и мягкого свежего хлеба. Он хотел взять с собой ещё, но это было бы уже подозрительно: брат всегда следил за тем, чтобы еды было много, и если бы она пропала, у него бы возникли вопросы. Впрочем, брата не должно было быть ещё, как минимум, день, поэтому можно было не слишком волноваться о том, что он отчитает его за то, что Цинсюань куда-то сбежал или ещё за что-то... Поэтому он просидел в лесу, общаясь со своим новым... другом, практически весь день, до заката солнца. Хотелось остаться ещё, потому что беседа их текла легко и непринуждённо, потому что из воды периодически выныривали русалки и пели Ши Цинсюаню, и глазели на него до того восторженно, что он чувствовал себя главной знаменитостью. И потому что с Хэ Сюанем ему было просто хорошо. Он не задавал ему каких-то серьёзных вопросов, зная, что не стоит соваться не в свое дело, не пытался ничего узнать о нем, и хотя Хозяин Мёртвой топи был молчалив и больше слушал, чем говорил сам, это Ши вполне устраивало. Он всегда любил говорить. Тем не менее, к наступлению сумерек, когда они сидели вместе на берегу, подолгу всматриваясь в черную гипнотическую воду, сидели достаточно близко для того, чтобы можно было протянуть руку и коснуться плеча, облаченного в черную рубаху, расшитую мелким золотым орнаментом, Хэ Сюань сказал: — Тебе надо идти. — Ты хочешь, чтобы я ушёл? Я мог бы остаться ещё. Это было немного неловко. Вдруг он стесняет хозяина своим присутствием? Ему совсем такого не хотелось, но он почему-то даже не поинтересовался с самого начала, сколько ему можно здесь быть. Это было невежливо. — Нет, — выдержав паузу, отозвался Черновод, и в груди Ши приятно потеплело, — Но тебе нужно идти. Тогда юноша скорбно вздохнул и встал, поднимая опустевшую корзинку — дух съел всё, что он принёс. В последний раз на сегодня взглянул в золото глаз, которые смотрели весь этот день абсолютно по-человечески. Зрачки у него были круглыми, а в наступающей темноте глаза даже почти не светились своим потусторонним светом.. И ещё очень ему шли эти серьги, которые в прошлую встречу вручил Цинсюань. Он даже не надеялся, что тот будет их носить, но он надел. Они сочетались с цветом его глаз и расшитыми на одежде узорами. Они будто бы дополняли его... И это вызывало гордость. С подарком он не прогадал. Он хотел было бросить тихое "Прощай!" и развернуться, чтобы уйти, когда Хэ Сюань протянул ему свою руку. Ши застыл, внимательно вглядываясь в бледное лицо. Он уже заметил, что дух настойчиво избегал прикосновений, не давал коснуться себя, а если это все же происходило, то обычно морщился, поэтому вскоре Цинсюань оставил попытки даже дружески коснуться его плеча. А теперь он сам протягивал ему свою ладонь. Большую и с длинными пальцами... Сейчас она была очень человеческой, на ней не было русалочьих перепонок, только ногти были длинные. Он замолчал, слова застряли в горле, когда он аккуратно пожал эту руку. А в следующую секунду повеяло холодом, от которого захотелось тут же зажмуриться, в следующую секунду снова сперло дыхание, как спирало, когда Черновод приближался... Но только на одно мгновение. Когда он открыл глаза, он снова смог дышать. Только не получалось от огромного удивления. Его обнимали. Объятия были холодными, руки на его плечах касались так легко, что почти не ощущались, а лицо оказалось где-то в складках одежды. Объятия разорвались раньше, чем он успел обнять в ответ, и он ошарашенно отшатнулся, хотя совсем не хотел этого делать. Хотя ему так хотелось обнять в ответ!... — Прощай, — все же сказал он. Остановился, перемялся с ноги на ногу, хотел прижаться в повторных объятиях — и не посмел. — Береги себя. В следующее мгновение Хэ Сюань уже был на своём огромном валуне посреди болота. А Цинсюань навсегда запомнил холод его объятий, который был его сердцу милее любых самых тёплых. И это было очень странно. Всё в этом человеке... а в последнее время он называл его именно так — "человек", было до безумия странным, но вместе с тем и манящим, и приятным. Это как разгадать сложнейшую загадку. Как коснуться того, чего нельзя касаться, а теперь ещё и в самом буквальном смысле. Хэ Сюань завораживал его постепенно, хотя прошло всего несколько дней. То ли это были его проделки, то ли сердце Цинсюаня просто имело свойство откликаться на то, что ему дают, очень быстро. И эти объятия, объятия мертвеца, но будто бы живее всех живых. Самые трепетные и странные его объятия. И как жаль, что он не успел отплатить тем же!... В этот раз его незримо провожали до самого дома, а стоило ступить на деревянное резное крыльцо — ощущение чужого присутствия тут же развеялось. Ши Цинсюань устал за сегодня, — даже разговоры могут измотать, — но усталость эта была приятной. Он уже представлял, как ляжет на тёплые покрывала, как коснётся щекой подушки... Когда он открыл дверь в дом, его тоже встретил холод. Совсем другой. Неприятный и пугающий. Ши Уду, который должен был приехать только завтра, встречал его на пороге, и вид его был мрачнее тучи, не внушая ничего хорошего. Ши Цинсюань так и остановился, как вкопанный, с братом нужно было поздороваться, но он смотрел так... тяжело, что даже это сделать было страшно. Юноша всегда млел перед старшим братом. Никогда не мог сказать ему что-то в ответ, когда тот бранился. Честно признаться, он боялся его, и страх этот, смешиваясь с огромным уважением, рождал робкую братскую любовь. Между ними повисло и натянулось молчание, как натягивается струна, когда вот-вот лопнет. — Где ты был? — голос его прогремел. — Я с друзьями... — он попытался развести руками, как делал это обычно, когда оправдывался. — Не лги мне! — Ши Уду взметнулся, в холодном голубом взгляде сверкнула вспышка ярости, но он поспешно подавил её в себе, оставаясь стоять на месте, — Ты не был с друзьями. Ты ходишь в лес, и в деревне это прекрасно известно! О тебе шепчутся, что ты сбегаешь туда неясно зачем! Это было неудивительно, что старший брат все узнает. У него везде были глаза и уши, и он слишком хорошо знал Цинсюаня, чтобы не заметить, что тот что-то скрывает. Но как он мог не скрывать? Сейчас ему было страшно, но не стыдно: он знал, что если бы рассказал Уду все так, как есть, тот запер бы его в доме. Ши Уду боялся леса. Все в деревне боялись леса, но он боялся его по-особенному. Ши Уду больше всех пугал его Черноводом. А ещё больше всех пугал его общественным осуждением. Иногда Цинсюань не мог сказать, было ли это волнение за младшего брата или волнение за репутацию их семьи и в первую очередь, конечно, за репутацию самого Ши Уду. Нет, он знал, что брат его любит, просто любящие объятия слишком легко превращаются в душащую удавку, затягивающуюся на шее и не пускающую туда, куда хочется пойти. — Брат, я... Я собираю там ягоды, я нашёл несколько кустов, собираю с них... Это было неправдой, но лишь наполовину. И правдой тоже, но и ею лишь наполовину. Когда он неизменно следовал до Черного болота, он действительно видел кусты ягод. — Цинсюань, если ты ещё раз солжешь мне... — Я не лгу! Ши Уду приблизил свое лицо к лицу юноши, уставился ему в глаза: для этого ему пришлось немного склониться, он был выше своего брата. Дверь захлопнулась за спиной Цинсюаня: конечно, никто бы не стал отчитывать его на виду у всех, чтобы не выносить пресловутый сор из избы... Голос Ши Уду звучал как шипение самой ядовитой змеи, и Цинсюань испуганно застыл: он не узнавал своего брата. Он очень редко видел его в такой ярости, в таком гневе, что от одной энергии, исходящей от него, трещало в ушах. Самое ужасное, что гнев этот был направлен не на кого-то другого, а на него самого, и он не знал, как можно было спрятаться от этого гнева. — С кем это ты там спутался? Ши Цинсюань долго смотрел в пылающие ледяным гневом глаза. Долго смотрел в них, незаметно нащупывая ручку двери, тщательно подбирая слова, придумывая, что может сказать... Но никаких слов, никакого оправдания у него не было. Больно резануло слово "спутался", но это было не самым важным сейчас, далеко не самым важным... В тишине, воцарившейся в доме, старший брат нависал над младшим, заставляя его ответить, а младший тянул время, шевелил побледневшими губами, не находясь с ответом... Он толкнул дверь от себя, и когда она издала скрип, выпуская его из дома, из груди его вырвалось: — С Черноводом. Он рванулся, чтобы выбежать, но цепкая ладонь, ухватившая за запястье, рванула на себя. Глаза Ши Уду горели зарождающейся ненавистью, обожженный непониманием, искренним непониманием, он держал Цинсюаня за руку, не давая ему убежать из дому. — Стоять! — кричал ему брат, но юноша почти ничего не слышал: он впервые попытался дать ему хоть какой-нибудь отпор. Он не знал, почему ведёт себя так, он не знал, откуда в нем внезапно появились силы противостоять, даже если противостоять для него — простая попытка сбежать из дома. Почему-то он почувствовал, что должен это сделать. Потому что впервые он почувствовал от брата угрозу. Тот всегда защищал его и никому не дал бы в обиду, но сейчас угрозой стал он сам. Потому что он знал, что брат скажет насчёт Черновода. И потому что он знал, что это на самом деле неправда. Пусть все говорят, что захотят! Но сегодняшние объятия, но тихое, проброшенное вполголоса "нет" на вопрос, сделал ли он это сам, но несчастные утопленные девушки, нашедшие приют в его владениях... Всё это говорило о том, что Господин Мёртвой топи — совсем не то, чем казался для других. И Ши Цинсюань очень хотел узнать больше. Очень хотел узнать его настоящего... Поэтому он не мог допустить, чтобы в это влез его брат. — Ты спутался с нечистью, — гремел брат, снова захлопывая дверь, пока Цинсюань пытался вырваться из неё, — Ты спутался с чертом, и он сожрёт тебя и потрохов не оставит, ты, глупый дрянной... Он доберётся до тебя, ты думаешь, я не знаю, думаешь, я не видел, что он делает с теми, кого к нему приносит? Младший рванул дверь, толкнул её, чужие ногти царапали его ладонь... Когда дверь захлопнулась снова, она захлопнулась прямо на его руке, больно придавив. Он издал сдавленное шипение, а потом все же высвободил свою руку из хватки Уду. Выбежал во двор, обернувшись на него... Поймал только полное непонимание, страх на его лице, — и побежал отсюда прочь. Было больно, и очень хотелось плакать, и очень хотелось не существовать. Цинсюань бежал сломя голову, минуя чужие дома, минуя кусты, больно цепляющиеся за него своими ветвями, бежал, бежал по деревне, а когда выбежал из неё — встал перед лесом. Лес погрузился в сумерки, было темно, было страшно входить туда, но он не думал много. "Он доберётся до тебя, ты думаешь, я не знаю, думаешь, я не видел, что он делает с теми, кого к нему приносит?"

Значит, Ши Уду видел?

Ноги сами несли его по уже выученной им тропе. Картинка плыла перед глазами, он слишком перенервничал, чтобы обращать на что-то внимание, чтобы пытаться сфокусировать зрение. Было ли правильно то, что он делал? Должен ли он бежать от своего брата сюда, к почти неизвестному, к угрожающему, к опасному... Ведь Черновод всё ещё нечисть. Ведь даже если он был человеком, теперь он больше не человек. Страхи всегда играли с Цинсюанем злую шутку. Когда он остановился у берега болота, вода в лунном свете даже не блестела. Её поверхность все ещё была странно матовой, непонятной, и если в какой-то момент это стало завораживать его, теперь он её боялся. Теперь он боялся и её хозяина, но почему-то все равно огляделся по сторонам в надежде найти его. Какая-то часть его души все ещё молила о встрече с ним, и он не мог дать названия чувству, которое вспыхнуло яркой искрой в его груди. Он догадывался, что это: но разве это было правильно? Разве он мог это чувствовать? — Где ты? — позвал он, — Почему ты не ждёшь меня? "Как будто он обязан ждать тебя! Что ты о себе возомнил?" Его собственный внутренний голос сейчас звучал как голос Ши Уду. Он позвал ещё раз, а потом ещё, но гладь воды была неподвижна, но никто не явился на его зов. Он знал, что нужно делать в таком случае. Он знал, как заставить Хозяина Мёртвой топи явиться сюда. Поэтому он достал нож из напоясника и уже спустя секунду широко полоснул по своей руке. Ши Цинсюань всегда боялся боли и избегал её, но теперь даже не подумал об этом... Ему слишком нужно было его видеть. Даже если он был нечистью, даже если он на самом деле был кровожадным духом, желающим только насытиться благодаря ему, ему нужно было его видеть... Он зажмурился, чувствуя, как жжёт свежий порез, зажмурился, когда кровь побежала по коже вниз и закапала на землю. — Хочешь пить? Он открыл глаза, почувствовав, что что-то холодное касается его ладони. Это был он. Он сжимал его руку и осматривал её, а золотой взгляд выражал крайнее неудовольствие. — Зачем зря тратить? — задал он тот вопрос, который уже задавал ранее. Ши ожидал увидеть голод в его глазах, ожидал увидеть в них дикое свечение, звериное желание, но ничего такого в них не отыскал. Он был... почти готов к этому, но ничего подобного не произошло. Хэ Сюань смотрел недовольно и даже печально. И глаза были совершенно человеческими. И вообще он больше всего сейчас был похож на человека, только прикосновения его по-прежнему были холодны... Тогда Цинсюань засмеялся, сам не понимая, почему. Потому что перепугался, потому что не узнал сам себя, потому что был растерян... Господин Мёртвой топи усадил его на землю, и юноша даже этому не сопротивлялся. Он мог только глупо хихикать, наблюдая за тем, как Черновод рассматривает его пораненную ладонь. — Прекращай смеяться, — сухо отрезал он, — Что ты такое делаешь? Ши Цинсюань действительно перестал смеяться и совсем замолк, сник... Ему внезапно стало очень стыдно за то, что он сделал, за то, что он подумал о Хэ Сюане... Но, в конце-концов, это сработало, он пришёл. Хэ Сюань взмахнул рукой — из ниоткуда появилась чёрная прочная лента, которой он тут же перевязал порез. Он сделал это... осторожно, стараясь не касаться руки Цинсюаня своими напрямую, будто бы боялся дотронуться до раны, будто бы боялся почувствовать кровь на своих пальцах — или ему только это показалось? Ши Цинсюань наблюдал за его действиями абсолютно тихо, не издавая никаких звуков, обмякнув. И про этого человека, так аккуратно перевязывающего его рану, он все ещё думал, что это жадная до крови нечисть? — Я... — он раскрыл было рот, чтобы рассказать, что случилось, рассказать, почему он здесь, но Хэ Сюань прервал его одним раздраженным взглядом. Сейчас он выражал так много разных эмоций, каких Ши раньше у него не видел. Он ведь думал даже, что тот не способен на их проявление, а оказалось... — Я все знаю. Знаю, почему ты сюда пришёл. Я все слышу, — он завязывал ленту очень бережно, в то время как голос его проявил жёсткость, какой раньше в нем никогда не было, — Это все зря. Возвращайся домой. Ши непонимающе склонил голову. Его... прогоняют? Почему его прогоняют? Он сделал что-то не так? Нет, это было понятно, что он все сделал не так. Прибежал сюда, поранил руку, как будто у Черновода не может быть других дел, кроме как возиться с непутевым юнцом, который просто-напросто поссорился со своим братом. Но он не ожидал, что ему скажут вернуться домой. Не ожидал, что он повёл себя настолько неправильно, что его просят уйти... Он расстроенно схватился за чёрный широкий рукав духа. — Прости, пожалуйста, — тихо попросил он, — Я просто... — Твой брат прав, — внезапно перебил его Хэ Сюань, — Ты спутался с нечистью, и тебе нужно возвращаться домой. — Я не хочу домой! — взвился он почти отчаянно. Несогласие билось в сердце раненой птицей, он был не согласен ни с тем, что говорил ему брат, ни с тем, что теперь повторил Хэ Сюань, потому что это было не так, потому что он верил в то, что Хэ Сюань не такой, а когда он во что-нибудь верит, то всегда становится очень упрям, — Какая из тебя нечисть, нечисть не ведёт себя так... Ты человек, ты человек, ты... Он не осознавал, что делает. Руки сами вцепились в чужой высокий ворот, сами подтянули к себе... Должно быть, Ши Цинсюань самый глупый человек на свете, должно быть, он делает какую-то ужасную, непростительную вещь, должно быть, Хэ Сюань разозлится на него, Хэ Сюань не поймёт его, но он в высшей степени отчаяния, в высшей степени растерянности, он не отдаёт отчёт своим действиям, просто... делает. Он обхватывает чужое лицо, всего лишь мгновение заглядывает ему в глаза, а потом приникает к холодным бледным губам своими.

И случилось же ему влюбиться в Господина Мёртвой топи!

Когда на его отчаянный поцелуй отвечают, он чувствует, что падает. Или наоборот взлетает так высоко, что захватывает дух.

Так или иначе, за всю свою жизнь он не встречал ничего, что нравилось бы ему больше.

Здесь, в почти полной темноте ночного леса, здесь, у кромки опасной воды, здесь двое целуют друг друга, и все вокруг полностью теряет свой смысл.

Потому что Ши Цинсюань всегда становится слишком упрям в том, во что верит.