Ряска и трясина, дягиль и осока

Кровь стекает незаметно, по рукам – брусничным соком,

По косе – багряной лентой, алой ниткой на платок.

Слева – ряска и трясина, справа – дягиль и осока,

У хозяина болота голос ласков – нрав жесток.

Следующие несколько дней прошли словно в наваждении, странном и захлестнувшим с головой, таком, что от него никак не избавишься. Были ли это потусторонние силы того, кто назвался Хэ Сюанем, были ли это проделки собственного сознания Ши, было ли это чем-то, что зависит только от него самого, или, на самом деле, Хозяин Чёрных вод уже подчинил его разум себе, поймал его на крючок? Цинсюань не понимал. Он не понимал: если это всё вина нечистого, то зачем он так долго с ним играет, почему просто не разделался с ним сразу? Ничего не стоит утопить человека, утянуть его в свое страшное болото, заставить его задохнуться в воде и выесть его сердце, для этого не нужно устанавливать никакого контакта. Ши — не юная девица, с которой можно играться, чьё сердце можно обольстить, чтобы было вкуснее и желаннее, мужчин Черновод должен был просто есть... Он сказал ему приходить завтра, но на следующий день Ши не явился. Ему показалось, что если он явится, это точно будет значить, что дух уже пустил черноту в его душу, отравил его, завладел им, подчинил его волю... Ши Цинсюань, вернувшись домой после их крайней встречи, с ужасом ждал наступления завтрашнего дня. Ему казалось, что ноги невольно поведут его туда, вглубь леса, к заросшему осокой болоту, не оставят ему выбора, что он подчинится воле духа, хотя совсем не хотел... Но ноги никуда его не повели, как будто разум был по-прежнему чист от чужого влияния. А на ещё один следующий день он все время до заката провел за своими обычными делами: за плетением из тонкой позолоченной проволоки длинных серёжек, за разговорами с братом, который ныне собирался ехать в город на два дня, чтобы что-то решить с торговлей... И хотя он отчаянно пытался вести себя так, словно ничего не произошло, словно он не чувствовал, что его жизнь после встречи с потусторонним изменилась, он постоянно был задумчив и невесел, не желал встречаться с друзьями, по несколько раз в день зовущими его пойти вечером гулять и петь под гармошку, а ещё с каким-то недоверчивым подозрением смотрел в сторону тех в деревне, кто в ближайшие несколько лет потерял дочерей или жён. Это не укрылось от его брата, тот всегда был предельно внимателен. Похоже, что жизнь научила его никогда не пропускать даже самые маленькие детали и изменения. Перед своим отъездом, когда закат тронул небеса, он посадил Цинсюаня перед собой, внимательно заглянул ему в глаза и пытливо спросил: — В чем дело? Уходить от ответа было тяжело, ещё тяжелее было врать родственнику в глаза, и, тем не менее, юноша это сделал, солгал, что все в порядке, что у него просто вторые сутки болит голова. Ши Уду смерил его строгим взглядом голубых глаз, и Цинсюань нашёл в них что-то удивительно похожее на выражение, читающееся в двух золотых лунах загадочного Хозяина топи. Он смотрел почти так же... выжидающе и изучающе, будто силясь найти подвох или неправду. Но он ничего так и не нашёл, только раздражённо вздохнул и тяжело поднялся с места, посоветовав сходить к знахарке на том конце деревни и взять у неё трав, чтобы вылечить боль. Потом он уехал. Ши Цинсюань провожал его, стоя на крыльце дома, долго махал ему вслед, а когда повозка, запряженная тройкой лошадей, скрылась из виду, зашёл в дом, чтобы взять себе хлеба и яблок, и, позабыв обо всем, ринулся в лес. Деревья уже постепенно рыжели: осень постепенно захватывала власть над природой. Теперь их верхушки ещё и золотились светом уходящего солнца, а внизу, в тени листьев и вековых стволов, было уже почти темно. Ши Цинсюаню было страшно идти, но он все равно шёл, все равно ступал по хрустящим опавшим веткам, туда, в самое сердце чащи, туда, где уже бывал совсем недавно... В этот раз путь занял как будто бы больше времени, чем обычно. Деревья не желали заканчиваться, не желали расступаться перед ним, пропуская к позеленевшей от тины кромке воды. Когда он, наконец, дошёл и остановился, стемнело ещё сильнее. Он, должно быть, самоубийца, раз во второй раз приходит в лапы к нечистому в тёмное время суток. Туман ложился на болото, и в густом дымчатом полумраке, застилающем воду, Ши Цинсюань увидел два жёлтых змеиных глаза, смотрящих прямо ему в душу. — Пришёл. Голос, приглушенный, глубокий, шелестящий, раздался над поверхностью заросшей воды. Ши Цинсюань оступился, но устоял на ногах, встречаясь с золотом глаз. Тогда раздались всплески, один за одним, из болота вынырнули несколько голов... Все женские, с тугими длинными и мокрыми распущенными прядями волос, и кожа их была бледно-синеватой, и глаза их светились в темноте, словно кошачьи. "Вот и смерть" — подумалось Ши Цинсюаню, он судорожно глотнул воздуха, как в последний раз, и приготовился, что сейчас, прямо здесь, его растерзают сотни острых зубов и разорвут десятки мёртвых рук. Русалки не двинулись с места ни через мгновение, ни через два. Их хозяин тоже был неподвижен. Стоял как вкопанный и сам Ши. — Хотели познакомиться с тобой. Не было ни угрозы, ни голода. Хэ Сюань, — можно ли было его так называть? — говорил спокойно и медленно. — Познакомиться?... — растерянно переспросил Цинсюань. Страх подбитой птицей клокотал в его груди, он все ждал ловушки, ждал подвоха, но его, казалось, просто не было. Он разглядывал девиц, глядящих на него со скорбным любопытством, то одну, то другую... Узнавал смутно знакомые черты в некоторых из них. Он помнил эту, с рыжими волосами, ещё живой. Он был совсем маленьким тогда, а в соседнем дворе жила девушка на выданье... Потом, он знал, к ней посватались, а затем она просто пропала. Ши Цинсюань думал, уехала к жениху. Нет, теперь он понимал. Она оказалась здесь. — Живой! Красивый! — взвигнула внезапно одна из девушек, ринулась к кромке воды, под ноги юноше... Он захотел отступить, но не оступил: мокрые тонкие и перепончатые пальцы схватили его за ногу, но не сдавили, не потянули за собой, а просто... бережно изучающе ощупали. Девушка наполовину выползла из воды — вместо ног он увидел блестящий рыбий хвост... Закружилась голова, казалось, он вот-вот упадёт от страха, от непонимания, от шока. — Какие волосы! А личико! — заверещала вторая, тоже подплывая к берегу, а за ней — третья, четвёртая... Все они изумленно, восторженно голосили, все норовили потрогать, и ни одна из них не делала ничего, что могло быть опасным, что означало бы, что его здесь убьют. Нет, они просто галдели наперебой, радостно смеялись, как самые обычные, живые девушки, все щупали и щупали его ноги ледяными руками... В какой-то момент Ши Цинсюань сел на корточки, считая, что ему нужно просто поддаться. Страх отступил на второй план, теперь главенствовало только... любопытство. И жалость, зарождающаяся где-то в глубине души. Они когда-то были живыми. Они стали такими от несчастья, от предательства, от насилия или боли. Румяные и красивые некогда, теперь они были мертвы. Ши протянул им свои руки, и они хватались, как завороженные, гладили его пальцы, заглядывали вопросительно в глаза и как-то грустно, как-то печально улыбались. Юноша встретился взглядом с Черноводом, и тот в этот же миг скомандовал: — Не мешайте гостю. Но он, сам от себя такого не ожидая, внезапно запротестовал: — Не мешают. Пускай делают, что захотят... И сделал шаг в воду. Совсем маленький, крохотный шаг, а та предупреждающе лизнула его ноги, залилась сквозь швы сапог. На секунду на белом лице Черновода мелькнуло удивление, но тут же снова сменилось непроницаемостью. Одна из русалок взобралась по Цинсюаню руками и ткнулась куда-то ему в ребра, негромко пропев: — Какой ты красивый, какой ты добрый, ты будешь сюда ещё приходить? Приходи с нами играть, нам тут скучно, ты придёшь? Он в исступлении замялся, не зная, что и ответить, а потом заглянул в заплаканные тёмные глаза, аккуратно провел рукой по мокрым русым волосам и кивнул. — Хорошо. Голос его прозвучал ласково и сочувствующе. Девицы снова взбудораженно рассмеялись и принялись наперебой восклицать, десятки рук, в буквальном смысле облепивших Цинсюаня, постепенно отцепились от него, они захлопали в ладоши, совсем как дети, начали повторять "Спасибо-спасибо", а затем потихоньку стали скрываться под водой, на прощание всплескивая хвостами... Ши Цинсюаню было очень жалко и грустно, и он совсем позабыл о своём страхе, доселе не позволявшем спокойно вдохнуть. Он всегда очень сострадал чужой беде. А у них всех, у дюжины молодых девушек, так обрадовавшихся ему, беда была на всех одна и та же. Болезненная и ужасная, страшная, лишающая любой надежды... Что должно произойти, чтобы человек решился убить себя? Что-то ужасное. И каждая из них однажды решилась. Если до этого у Ши ещё были сомнения, что виной всему стал не Господин Мёртвой топи, а что-то другое, то теперь сомнений не осталось. Тот не держал их взаперти, и другие вещи, которые говорили про его отношение к русалкам, тоже были маловероятны. Тот позволил им познакомиться с гостем. Тот никого не стремился, кажется, убить. Они действительно были его подопечными. — Обычно они боятся живых, особенно мужчин. — А почему меня нет? — Они чувствуют, когда человек добр. Или когда несчастен. — На их взгляд я добр или несчастен? Хэ Сюань долго-долго немигающим взором смотрел ему в глаза. — Всё вместе. Ши хотелось не согласиться, хотелось возразить...

Но он отчего-то не смог бы сказать ему неправду.

В этот раз уже не было удушливого ощущения необратимости происходящего, в этот раз он не думал о том, что может не вернуться домой, он знал, что никто, на самом деле, не сожмет его в когтистых лапах, что никто не вонзит в его шею острые зубы, что он останется цел и невредим. То ли это так повлияло общение с русалками, то ли он просто убедился, что всё, что он делал — было исключительно его собственным желанием, никем ему не внушенным. Он сел на берег, все ещё позволяя воде касаться своих ног, достал яблоко, обтер его о рукав рубахи и зачем-то протянул духу. Тот сверкнул глазами и медленно приблизился, демонстративно медленно, хотя Ши знал, что он может двигаться намного быстрее. Он не был уверен, нуждается ли Черновод в такой еде. Но тот остановился прямо напротив него и аккуратно протянул руку. Цинсюань разглядел длинные пальцы с острыми чёрными когтями, которые, впрочем, не отпугивали, а казались... любопытными. Их даже захотелось потрогать, почувствовать, какие они на ощупь, но он бы этого не сделал, ему бы не хватило смелости и уверенности в том, что это обойдётся для него без последствий. Он больше не волновался за свою жизнь... Он волновался за отношение Господина топи к нему. Почему-то теперь стало важно, что тот о нем подумает. Он, затаив дыхание, вложил яблоко в бледную ладонь, и Черновод, сжимая фрукт в своей руке, мимолетно коснулся пальцев Ши. Он почувствовал, что кожа его холодна. А ещё что в остальном она точно такая же, как человеческая. — Этот дар лучше, чем кровь. — А ты действительно ею питаешься? — Иногда мне приходится. Но человеческая еда нравится мне больше. Ши нахмурился: что значит "приходится"? Но спрашивать не стал, наблюдая за тем, как Хэ Сюань справился с яблоком за пару укусов. — У тебя есть ещё? — Ещё яблоко и хлеб. И он протянул и то, и другое, выставив руку вперёд. Однако нечисть... — нет, ему отчего-то больше не хотелось использовать это слово, — не протянула ладонь в ответ, а вместо этого вышла на сушу. Все ещё так медленно, будто растерял всю способность передвигаться быстро, плавно и резко, как он делал это до этого. Ши Цинсюань снова почувствовал, как дышать становится трудно, как весь воздух выбивает из лёгких... Когда Хэ Сюань сел рядом с ним, он ощутил себя избранником Небес или проклятым, он пока не решил. Одно он знал точно: это значит много, и он готов потерпеть странное, распирающее чувство в груди, которое мешает ему делать вдох. Но и оно прошло, стоило Черноводу махнуть ладонью. Снова удалось задышать полной грудью, ощущение сдавленности пропало... Хэ Сюань забрал хлеб с его рук и принялся за еду. Юноша наблюдал за ним завороженно, кажется, практически так же, как минутами ранее наблюдали за ним русалки. Каждое действие Хозяина Чёрных вод было до того удивительным, хотя ничего необычного он делал. Просто он сам, просто вся эта ситуация была исключительно диковинной, и до сих пор не удавалось поверить, что это все с ним происходит. В деревне скажут, что он спутался с нечистым, если узнают. В деревне отшатнутся и испугаются, а потом разожгут костры и погонят его прочь. Сейчас все это казалось таким неважным, потому что теперь он понимал: в деревне одно дурачьё, как когда-то сказал ему Черновод. Потому что в том, что он видел перед собой сейчас, не было ничего смертоносного, пугающего и сулящего беду. Он был очень похож на человека. И не отличишь. Он был похож на красивого и голодного человека, что дал приют в своих владениях тем, у кого никакого другого приюта не было. Он был великодушен, и, Цинсюань смел предположить, когда-то тоже познал горе и беду. Он рассматривал чернильные длинные волосы, спускающиеся по плечам, рассматривал цепкие пальцы, острый профиль лица... Внезапно Хэ Сюань повернулся к нему, вперился кошачьим взглядом... Теперь можно было лучше разглядеть его лицо. Можно было лучше разглядеть его удивительные глаза, золотые, яркие, с сияющими оранжевыми, цвета вечернего солнца, прожилками, контрастно выделяющиеся на белой коже, обрамленные чёрными ресницами... В первый раз, когда он посмотрел Черноводу в глаза, зрачки были вертикальными и узкими. А сейчас круглыми, человеческими, совсем человеческими... Ши Цинсюань проглотил целый пузырь воздуха, ему снова показалось, что он задыхается, но на этот раз не от странной силы духа рядом с ним, а от своих собственных чувств. — Что с тобой случилось? Хэ Сюань выжидающе моргнул, один раз, затем второй... На третий раз зрачки снова стали кошачьими, а взгляд диким. Челюсть сжалась, будто он хотел что-то сказать, боролся с тем, чтобы что-то сказать... Лицо его все ещё было невозмутимым и каким-то отрешенным. — А что могло случиться? — нехотя спросил он, все же сдавшись, и голос его, предельно тихий, почти шепчущий, отозвался в кронах деревьев и отразился от зеркальной глади воды эхом, словно был очень громким, — Все, кто здесь есть, утонули. Кроме тебя. Ши Цинсюань и ждал примерно такого ответа, ему просто нужно было подтверждение его догадок. Это был человек, который утонул. Утонул ли он сам? Как это случилось? Кем он был при жизни? В следующее мгновение Господин Мёртвой топи уже снова был в воде, и снова скулы и виски его покрылись чешуей. Он дистанцировался, он поспешил уйти и вернуть себе свое пространство, и Ши почувствовал, что в момент до этого подобрался слишком близко. Подобрался туда, куда ему было нельзя. Но в вещах, которые были ему интересны, он был упрям, как и в вещах, в которые верит. — Ты сделал это сам? — Нет. Они оба замолчали. Больше Черновод не моргал. Прошла минута, две, и он за это время ни разу не моргнул. Теперь в нем снова было мало человеческого. Теперь это точно была нечисть, какой её описывали, но Ши по-прежнему не хотел называть его так даже в собственных мыслях. Это была неприкаянная душа, несчастная душа, с которой когда-то жестоко расправились. Цинсюань понимал. Цинсюаню было безумно жаль. Он встал и отряхнулся, а потом шагнул прямиком в воду. Вода больше не затягивала, а расступалась перед ним, давая пройти, и он увидел под ногами чёрное илистое рыхлое дно, и почувствовал, что сердце бешено бьётся в груди. Он остановился прямо перед камнем, на который забрался Хэ Сюань, и молча протянул ему оставшееся яблоко. — Яблоки в этом году чудесные, я сам над ними старался. Я завтра принесу тебе ещё. И ещё хлеба и молока. Это было меньшее, что он мог сделать. Это было меньшее, что ему хотелось сделать. Он не знал почему, но он не мог отвести взгляда от золотых пронзительных глаз. Прозябающий где-то глубоко в лесу, заплутавший и лишившийся жизни юноша, вот, кем он был. Но кроме жалости и сочувствия было что-то ещё, была симпатия, сильная и необычная, и сердце почему-то тянуло к этому существу. Потому что это было что-то неизведанное, что Цинсюань всегда любил. Потому что это было что-то доброе, что Цинсюань всегда любил и к чему всегда тянулся. Потому что, казалось, он знал многое, а понимал о нем всё. Этого не делал брат, этого не делали друзья, этого не делал никто, а дух, Хозяин Чёрных вод, которым его пугали с самого детства, дух, который должен был убить его и растерзать при первой встрече, его понял, узнал его, заглянул в самую его душу. — И ещё, — сбивчиво прошептал он, доставая из напоясника серьги, на которые потратил весь день, позолоченные и длинные, красивые серьги, в которых не было ничего лишнего, которые он считал одной из лучших своих работ, — Возьми. Хэ Сюань помедлил миг, а затем принял подарок. Тогда Цинсюань коснулся его руки и некрепко её сжал, широко улыбаясь — от радости, что его дары приняли, от сожаления, от симпатии... Мертвенный холод кожи не испугал его. Черновод скривился, будто прикосновение пришлось ему не по нраву, но руки не отобрал. — Ты добр и несчастен, — продолжал Цинсюань, уже покидая воду, — А говоришь, что это я такой! Но это ты добр и несчастен! Он рассмеялся, смех его, подобно голосу Черновода, отразился от воды. Сердце болело, но слез не было, а ещё сердце почему-то так радовалось, что хотелось броситься в пляс. Что творилось с его жизнью? Он не знал. Спутался ли он с нечистым? То верно. Но этот нечистый таким не был.

Он был светлее и чище любого живого.

Когда он неспешно покидал ночной лес, всюду его провожали и охраняли его путь глядящие скорбно вслед золотые глаза.