Прошлое разбивается о настоящее

Lorne Balfe - Assassins Creed Theme

Piotr Musiał - Streets of New London

Rainy Days - Denis Stelmakh, Fabrizio Paterlini

Я помнила его очень чётко, поэтому то, что я увидела в сырых застенках лечебницы, заставило мозг взорваться от мыслей и несоответствий, а душу и сердце – от ужаса. Кажется, что ещё вчера он до последнего стоял в порту, провожая меня и Генри в новую жизнь. Или, слегка заслоняя глаза рукой от слепящего индийского солнца, сходил с корабля мне навстречу. Молодой и активный, всегда с высоко поднятым подбородком, прямой спиной и ухмылкой, из-за которой его хотелось одновременно и ударить, и крепко обнять. Сейчас всего этого не было. Фонарь высветил привалившегося к стене измученного мужчину со склонённой к самой груди головой.              — Джейкоб! Когда я, чуть не выронив фонарь, упала перед ним на колени, то первым делом прикоснулась к шее. Пульс бился слабо, но ощутимо. Слава Богу, ты жив. Кожа холодная и немного липкая — обезвоживание. Опустила взгляд на одежду: поверх непривычной «тройки» на боку, руке и груди были небрежно намотаны несколько тряпок вместо бинтов. Кровь на обмотках была старая, засохшая. Да и сама одежда была грязная и с багровой коркой. Перевязку даже не меняли — замотали один раз только для того, чтобы потеря крови не забрала жертву раньше времени. Даже не подумав, что с этим может отлично справиться банальное заражение!       Если бы я могла убить этого предателя ещё раз, я бы это сделала! Немного успокоившись, я приподняла голову брата, и моё сознание пошло крупными трещинами. Образа, который я помнила: двадцатипятилетнего красавца, с аккуратными бакенбардами и выразительным обликом, — больше не было. Он остался только на последнем совместном фотоснимке. Я смотрела на постаревшее, измождённое, заросшее, окровавленное лицо. Боже! Левый глаз… Я аккуратно коснулась того места пальцами, всмотрелась. Веко казалось дряблым, как тряпка, повешенная в пустой проём вместо двери, а вся левая щека была в толстом слое засохшей крови. Не может быть… Стоило мне осознать, что произошло, и это тут же выбило из меня все силы. Значит, там, на твоей квартире, среди осколков битых зеркал и посуды, переломанной мебели и прочих следов борьбы это всё же была твоя кровь. Дальше меня хватило только на то, чтобы аккуратно, стараясь не причинить лишней боли, обнять находящегося в беспамятстве Джейкоба. Прикосновения даже не разбудили его. В реальность меня вернули скрип открывшейся двери, шум шагов и поражённый возглас:       — Боже, Иви, что тут произошло?! Заслуженное возмездие.       — Ничего, инспектор, — я не озвучила свои мысли, — совсем ничего. Инспектор Фредерик Абберлайн недоверчиво смотрел то на меня с братом, то на лежащий у входа труп, не опуская оружия, натянутый, как струна.       — Поверьте, Потрошитель мёртв. Тот, сглотнув, послушно опустил револьвер. Оставалось ещё одно дело, которое я должна была сделать, преодолев слабость и отчаяние. Я должна попросить его.       — Помогите, Фредерик. Никто не должен знать, что Джек был ассасином.       Да, на кону была сохранность кредо и общины, но впервые всё это стало для меня вторичным. Единственная причина для меня, по которой эти знания не должны были всплыть — они навлекут беду на брата! Станет явной тайна самого братства, и тогда вскроются и другие вещи. Что Джейкоб Фрай — мастер и наставник ассасинов Лондона, а Джек был его учеником.       После такого никто не будет ничего взвешивать, думать и сопоставлять факты — на столь «высокопоставленного члена такой секты» повесят все беды. На нём вымесят всю злобу за страх перед убийцей и, наверняка, отправят на виселицу.       Как на зло из коридора послышалось предупреждающее: «Инспектор, журналисты здесь!». Страшные мысли и этот окрик заставили меня скривиться и сильнее прижать к себе брата. Они не посмеют! Я спиной чувствовала, как ныне инспектор Абберлайн неотрывно смотрит на нас.       Само братство было для него незаметным — он знал о нём лишь на словах, а за недавние недели — по подброшенным уликам. Я была уверена, что так глубоко в тайны кредо брат его не просвещал и близко к остальным ассасинам не подпускал, поэтому инспектору, по большему счёту, было всё равно, что станет с этой общиной. Но вот сам Джейкоб и я — мы не были ему совсем уж безразличны. Слишком многое пережили вместе. Именно поэтому он прикрывал нас как мог пока велось расследование, и у него получилось. Но сможет ли он сделать это ещё раз? Я вздохнула с облегчением, когда Абберлайн решительно и яростно бросил в проём:       — Уберите отсюда этих стервятников! Вам ясно?! Значит, он решился, значит, он снова прикроет нас. Как будто закрепляя это решение, с силой захлопнулась стальная дверь. Похоже, именно этот звук вырвал Джейкоба из беспамятства. Я почувствовала, как он задрожал и одновременно напрягся. Он ожидал снова столкнуться со своим мучителем, с человеком, которого он любил как сына и который так предал его. А самое главное — с болью, которую тот принесёт с собой. Брат приподнимает голову и приоткрывает единственный глаз. Всплывшие в голове воспоминания снова задрожали. Тот взгляд младшего Фрая — острый, уверенный, дерзкий, насмешливый! Взор человека, претендующего на лидерство, заставлял или ненавидеть его обладателя, или притягивал к нему навсегда. Сейчас же в этом взгляде не было ничего — ни страха, ни злобы — только вселенская усталость и полное безразличие. Ему потребовалось время, чтобы сфокусироваться и узнать меня.       — Всё закончилось! — я даже смогла слегка улыбнуться для него, хотя губы дрожали. — Я тут! Как вспыхнувшая в темноте свечка. В измученном взгляде промелькнуло одно — облегчение. Я знала, что в первую очередь он радовался не своему спасению, а тому, что я осталась жива и, несмотря на все свои обещания, Джек не смог меня достать. Он не сказал ни слова, только уронил голову назад на моё плечо и тяжело, с урывками выдохнул. Я могла сидеть так с ним очень долго, согревать в объятиях, даря возможность поверить в то, что всё прошло. Но этого времени не было ни у кого из нас. Ни у Абберлайна, которого ждали подчинённые и журналисты, ни у меня, которая должна была незаметно увести отсюда брата, ни у Джейкоба, жизнь которого всё ещё оставалась под угрозой.       — Иви, мне придётся позвать кого-то из своих людей. Он поможет вам вынести Джейкоба отсюда. Здесь есть проход, я уверен. Он есть во всех лечебницах такого типа — дорога к… другому корпусу. Абберлайн исковеркал смысл, чтобы меня не пугать. А правду я знала, пусть и не была в Лондоне уже 20 лет. Этот проход позволял легко вывезти трупы к моргу.       — Вы сможете дождаться меня там? Джейкоб сможет продержаться? Мне будет нужно минут 40, максимум час, и я подгоню к вам экипаж! Можете не таиться, там обычно нет людей. Ещё бы, не много найдётся в Лондоне желающих побродить рядом с жуткой лечебницей и хранилищем мертвецов.       — Поступим, как вы скажете, — вот и всё, что я сказала, хотя сомнений было предостаточно. Я не хотела привлекать ещё кого-то в это дело, но я не знала, хватит ли у Джейкоба сил. А какой ещё был выход? Ловить посторонний кэб, обращая на себя внимание? И вдруг шею обожгло горячее дыхание, и я скорее почувствовала болезненный шёпот брата, чем услышала его.       — Смогу идти… Он как будто прочёл мои страхи и сомнения. Мой близнец, часть моей души.       — Ты уверен? Инспектор, который уже было схватил дверную ручку, оторопело повернулся к нам. Джейкоб оторвал голову от моего плеча, буквально заставил себя снова открыть глаз и твёрдо выдохнул одно слово: «Да».       — Фредерик, стойте! Только покажите путь — некогда искать его самостоятельно. Мы пойдём вдвоём!       — Вы шутите?! — Абберлайн метнулся ко мне. — Боже, Джейкоб! Он, верно, бредит! Он же замучен до полусмерти!       — Он ассасин, инспектор! И он никогда не врал мне в подобных вещах. Раз он сказал, что сможет идти сам, значит, так и есть. Я аккуратно положила руку раненого на свои плечи, готовясь встать. С другой стороны, этот же трюк проделал полицейский. Поднимая Джейкоба, он во всех красках увидел левую обезображенную часть лица. Абберлайн сцепил зубы от ярости и сочувствия.       — Хотя бы тут я вам помогу! Мы остановились, потому что ноги с трудом держали брата — он изо всех сил ловил равновесие, силился укрепиться на земле и взять под контроль сбившееся от боли дыхание. Спустя пару секунд он сам сделал шаг, и мы с инспектором стали подстраиваться под его тяжёлый и медленный ритм. Всего 20 лет назад я прилагала все силы, чтобы обогнать его. Отточенность движений, сила и скорость — рядом со мной всегда бежал один из сильнейших ассасинов, которых я знала. Любимый мной образ всё больше не сходился с пугающей реальностью. Казалось, что пока мы дошли до двери, прошла вечность. Инспектор подождал, пока Джейкоб не найдёт устойчивое положение, а после осторожно опустил его руку со своих плеч. Часть веса брата непроизвольно упала на меня. Но я с ужасом поняла, что для сорокалетнего мужчины он совсем не такой тяжёлый, каким должен быть. Я аккуратно положила руку ему на талию, стараясь не задеть рану на боку. В это время Абберлайн выглянул в дверной проём.       — Сержант Харстон, сержант Брукс! Чёрт! Я так не хотела… Спустя буквально полминуты у дверей послышались подобострастные громкие голоса полицейских и шёпот инспектора.       — Встаньте в коридоре, и если какой-нибудь писака или посторонний сюда проскочит, вышвырните вон, — отдал он указания. — Я вернусь сюда через пять минут! После, распахнув дверь пошире, вернулся и снова встал подле брата.       — Идёмте. Мы вышли в коридор, и я увидела спины крупных полицейских, которые, следуя приказу, стояли бок о бок, закрывая проход. Да, частично они могли бы скрыть нас от чьих-то глаз, если бы они тут были. Офицеры пытались обернуться и посмотреть, кого их босс пытается вывести из подвалов, но начальственный оклик быстро отбил у них любопытство.       Абберлайн повёл нас в один из тоннелей, к которому, слава Богу, больше не шло никаких ответвлений — мы продвигались вглубь, дальше от главного входа и более «жилых» помещений. По крайней мере, сбоку на нас никто не выскочит. Джейкоб дышал неправильно, часто, поверхностно. А в какой-то момент закашлялся и буквально сжался. Это говорило об одном — этот урод сломал ему рёбра!       — Я не должен был вас слушать, — Абберлан, переждав чужой приступ, скривился так, как будто больно было ему самому. — Он себя окончательно добьёт.       — Я бы ещё приняла вашу помощь, Фредерик, но вы не можете дойти с нами до конца, — я в знак поддержки легонько сжала бок брата. — Джейкоб справится. Раз он идёт сейчас, то сможет преодолеть и последующий путь. С сомнением выдохнув, инспектор остановился. Не отпуская Джейкоба, он указал вперёд, на чёрную кишку коридора.       — Просто прямо. Свернуть вам будет некуда. Там, естественно, будет дверь, но я не сомневаюсь, что вы сможете её открыть. Обойдите здание, чтобы оказаться в переулке, что ближе к улице Куин Аннс Гейт. Ждите там. Я приду так скоро, как смогу, чтобы меня не хватились. Я только кивнула и крепче перехватила брата, когда инспектор снова отпустил его. Джейкоб тут же обвил свободной рукой грудь, что подтвердило мои опасения по поводу его травм. Он не кашлял кровью, значит, лёгкое не было задето. Но я сомневалась, что внутренних повреждений не было совсем.

***

      — Давай, братишка, осталось совсем немного! — сказала я, осторожно опуская того у стены здания. Надвигался рассвет, правда, серый и влажный. Пахло подступающим лондонским дождём. Напротив был железный забор, открытая калитка и широкая дорога, по которой вполне мог проехать экипаж. Оставалось только ждать.       Мы шли до заветного выхода, наверное, минут 15-20, хотя в иной раз пронеслись бы мгновенно. За весь путь я не сказала брату ни слова, хотя очень хотелось. Окликала его только тогда, когда мне чудилось (а может, так оно и было), что Джейкоб начинал терять сознание от усталости и боли. Это всё стало происходить уже за 200-300 метров до двери: ноги подгибались, тело дрожало, пульс скакал, как бешенный. Но брат шёл, чтобы мы вдвоём могли как можно быстрее покинуть это место, пока силы не оставят его окончательно.       Еле различимый во тьме серебристый свет, разбитый на множество тоненьких лучиков стальной решёткой, стал для нас знаком — мы добрались! Дверь я вскрыла быстрее молнии — дыхание брата стало неслышимым с вроде бы небольшого расстояния, и это заставило меня чуть ли не срезать чёртов замок. Я присела рядом с ним на землю, снова крепко обняла его.       — Ты справился с невозможным! Теперь нужно только дождаться экипажа, и ты будешь дома.       Лицо брата исказилось, он подавил стон, и я опустила глаза — обмотки поблёскивали — раны разошлись и закровоточили. Чёрт! Я срезала старые бурые лоскуты. Под ними обнаружилась отчего-то выцветшие участки ткани на грязном костюме и дыры, обнажавшие алые трещины с грубыми краями, окруженными ожогами. Злость снова прошила меня. Поэтому, когда я без колебаний срывала с себя шёлковый индийский пояс, то, разрезая ткань скрытым клинком, представляла на её месте горло Потрошителя. Один комок ткани приложила к ране на боку, другим накрыла повреждение на груди и положила слабую, безвольную руку Джейкоба поверх. Держи, не отпускай!       — Ты превзошёл сам себя! А я ведь говорила тебе, не помри! — я попыталась пошутить, удерживая медленно намокающую материю на ране. Когда-то давно, на крыше мчащегося поезда, эти мои слова он встретил широкой улыбкой и весёлым хохотом. Сейчас его хватило лишь на слабый смешок сквозь кашель.       — В этом деле… я не дам тебе быть первой… и готов обогнать. Произнесённые слова стали для меня неожиданностью. Как и их смысл.       — Не смей! — усталость, злость и страх заставили меня чуть ли не кричать. — Я мчалась сюда не для того, чтобы хоронить тебя! Он тяжело прикрыл глаз.       — Мои ученицы — я отправил их на смерть. Ты была… в опасности…. Я заслужил, — его голос прерывался, а бледность стала почти восковой.       — Бога ради, Джейкоб, молчи! В памяти всплыл эпизод, когда возмущение всеми красками играло на его лице. «Я убирал прихвостней Старрика, а ты что делала?!». Он был уверен в своей правоте, даже близко не признавался в том, что поспешил и действовал импульсивно и необдуманно. Раньше меня это так раздражало. А сейчас он готов был винить себя за всё. Я не хочу видеть его таким.       — Если бы с тобой что-то… — он задохнулся. — Я бы сам себя убил. Один удар о стену — и всё кончено. Едва завершив фразу, он закашлялся. Рука, лежащая на груди, сместилась от резких рывков. Я осторожно вернула её на место и положила сверху свою ладонь, согревая, поддерживая, удерживая в реальности.       — Не бери на себя всё. Мы тоже видели этого мальчика, все мы. И никто не придал значения — все его выходки казались нам посттравматическими. Мы все были уверены, что это со временем пройдёт. Ты проявил к нему милосердие, сострадание и любовь. В иной раз бы это однозначно помогло, но в нашем случае, как оказалось, было уже слишком поздно. Он легонько пошевелил большим пальцем, дотронувшись до моих безымянных и мизинца.       — Иви… Я не знаю, было ли продолжение, в какой-то момент он просто тяжело выдохнул и обмяк, повергнув меня в ужас. Но пульс по-прежнему был: то бешено скакал, то страшно затихал. О дыхании не стоило и говорить. Я могла только держать лоскуты на его ранах. Я сняла и «подмешала» к обрывку пояса ранее белые, а теперь уже обагрённые перчатки. Где же вы, Фредерик?! Поспешите! Словно услышав мои молитвы, спустя 5-7 минут до меня донёсся сначала далёкий ступ копыт и ржание лошадей. Ещё мгновение — и экипаж останавливается в нескольких метрах нас. Абберлайн спрыгивает с козел, сначала открывает дверь, а после несётся ко мне, выкрикивая на ходу.       — Как он? После он увидел бессознательного Джейкоба и обе мои руки, удерживающие окровавленные комки, и замолк — всё и так было ясно. Он без сожаления сорвал с шеи свой длинный шарф и помог мне примотать эти тряпки к телу. Ещё несколько минут нам потребовалось, чтобы аккуратно перенести раненого в экипаж.       — Куда мне ехать? Квартира? Она у вас есть? — он стоял, держа открытой дверь экипажа, дожидаясь моих указаний. Я села и аккуратно уложила голову брата себе на колени. «Грачи» предали своего главаря, в братстве сейчас тоже лучше не появляться — я не знаю, сколько из мастеров-ассасинов были на стороне Джека. Если отвезти брата в лечебницу, то там я не смогу быть постоянно рядом. А гарантии, что оставшиеся в городе приспешники Потрошителя поверили в смерть Джейкоба Фрая и что они не станут обшаривать лазареты в его поисках, у нас нет. Городские улицы, пабы, подворотни — это их вотчина, а слухи по городу разносятся быстро, даже если речь всего лишь о странном обезображенном мужчине в лечебнице. При таком раскладе к Джейкобу домой они тоже могут наведаться. Нужно место, которое не воспринимают всерьёз, которое на виду, но в то же время скрыто от глаз.       — Поезд цел? – в озарении крикнула я.       — Да. После смерти хозяйки Джейкоб выкупил его, отдав деньги её родственникам. Правда, он на кладбище поездов, но в хорошем состоянии. Мы даже встречались там несколько раз.       — Значит, туда. *** В интерьере и обстановке кое-что изменилось с моего отъезда — Агнес Макбин не переставала улучшать свою Берту до самого конца. Таким же, как я помню, остался лишь порядок — не было даже многолетней пыли, сверкающей на свету или в луче лампы. Я не знаю, кому брат платил, чтобы это ностальгическое убежище было в порядке и чистоте, но кто бы он ни был, свою работу он выполнял на совесть. Здесь даже был запас воды в большом кулере и дрова для камина. Возможно, этот человек даже приходил на очередную смену, но, услышав шум и увидев тонкие бледные полоски света, ретировался. Уверена, Джейкоб дал понять, что если в поезде кто-то есть, то туда лучше не соваться. Из купе-спальни уже выветрился тяжёлый дух застарелой крови. Хотя в первый день я думала, что утону в этом запахе. В иной раз мне было бы плевать — я отняла достаточно жизней, сама побывала во множестве переделок, чтобы научиться воспринимать смерть легко и естественно. И пролила достаточно крови, что её вид не вызывал у меня никаких эмоций. Но не тогда, когда на кону стояла жизнь моего брата. Я помню, как, отвесив ему подзатыльник, держала над его рассечённой правой бровью платок. Шестнадцатилетний мальчишка недооценил противника и чудом завершил начатое. Крови тогда было много, как на скотобойне. Но он хохотал, как безумный, отталкивал мои руки и не мог усидеть спокойно от переполнявшего его адреналина. В 18 лет на лице появился второй шрам — на правой щеке. Уже от осколка, принесённого взрывом. Но и тут брат скорее был в восторге. Он давно пользовался популярностью у девушек, а шрамы лишь добавляли ему харизмы и шарма. Я помню сломанную руку, простреленное бедро и пробитую голову. Но все это было каким-то мимолётным, пустяковым. Поэтому в моих воспоминаниях Джейкоб Фрай был неуязвимым, практически бессмертным и удачливым, как демон. Тем ужаснее было не видеть его бахвальства, смывать кровь с неподвижного тела, срезать припёкшуюся к коже одежду и не слышать возмущённых возражений. И меня уже не одолевало негодование (самоуверенный мелкий дурак!) как 20 лет назад. Теперь все душевные силы уходили на то, чтобы игнорировать его повреждения: огромную синюшную гематому на груди, раны от ножа, обрамлённые ожогами. Тогда, только найдя брата, я недооценила Джека — он всё же подумал о возможном сепсисе. Но я не понимала, почему при этом повреждения выглядят столь плачевно. Но больше всего пугала левая отёчная часть лица с бордовым наплывом от лопнувших сосудов и провисшим веком. Хотя не так сильно, как то, что открывалось, стоило заглянуть за глазную щель. Меня хватило только на спорое аккуратное промывание — я не знала, что делать с этим смрадным жутким отверстием, чтобы не навредить брату ещё больше. После этой процедуры меня буквально вынесло наружу, на улицу, под ветер и морось. В какой-то момент я вообще потерялась в реальности и не могла понять, то ли мне просто не хватает воздуха, то ли меня душат слёзы, которые, тем не менее, никак не могли излиться наружу. Прошло не больше получаса после того, как я оказала брату первую помощь, и у нас «на пороге» оказался крупный коренастый мужчина с немного поседевшими баками и хмурым лицом. Увидев меня, он буднично приподнял шляпу с коричневой лентой, в цвет его большого саквояжа.       — Что ж, это место лучше, чем я предполагал. Джозеф Листер, мэм. Инспектор ввёл меня в курс дела. Я даже не особо скрывала удивление, просто почтенно ему поклонилась. Джозеф Листер — один из лучших хирургов и офтальмологов Англии. Жестом я попросила заходить в поезд и следовать за мной. Сказать, что я была ошарашена знакомствами Абберлайна — ничего не сказать. Меня посетила только мысль найти Флоренс Найтингейл в надежде, что та ещё жива. Я никак не предполагала, что Джейкобу на помощь придёт медалист Лондонского королевского общества. Когда мы вошли в купе он бегло оценил обстановку и одобрительно кивнул, увидев освобождённое для работы место и подготовленного пациента. На этом этапе он даже не стал задавать вопросов, был безэмоционален и по-профессорски циничен и сосредоточен. Было видно, что доктору случалось штопать и перекорёженных в бою солдат, и лечить аристократов с редкими болячками. А если просьба исходила от его приятеля-инспектора, которому он задолжал услугу, значит, он поставит на ноги самого дьявола, если нужно, не то что какого-то мужчину, сбежавшего из застенков психопата. Листер поставил свой внушительный саквояж на стул рядом со столиком, широко открыл его, и тут же педантично спросил: — Где я могу помыть руки? Я сняла с тумбы таз с водой и кувшин и помогла доктору умыться. Я заготавливала это не специально для него, а для любого медика, который бы сюда пришёл. Именно потому, что мне самой были близки принципы Джозефа Листера. В своих работах он настоятельно рекомендовал мыть руки перед любой операцией и обрабатывать инструменты карбоновой кислотой. В справедливости его слов я лишний раз убедилась, когда уже жила в Индии, где значительная доля смертей у местных приходилась на обычную инфекцию. Уже вымытыми руками он нырнул в сумку и стал вынимать из неё и раскладывать на подготовленном мною столе все необходимые ему вещи. Часть инструментария была в закрытых коробках. Стройным рядом на столе выстроились склянки, среди которых выделялась самая большая, из толстого коричневого стекла. Затем, протерев руки спиртом из одного из многочисленных флаконов, он приступил к осмотру и, надо сказать, тот был тщательнейшим. Доктор пропальпировал грудную клетку, остановившись, похоже, на местах переломов. Он взял химический карандаш и сделал на теле Джейкоба несколько отметин. Я видела, что хоть он работал крайне осторожно, но брат всё равно тяжело застонал и в беспамятстве мотнул головой. Я неосознанно поднесла кулак к губам — только бы не вскрикнуть. Впервые с начала осмотра доктор подал голос тогда, когда рассматривал раны от ножа через лупу.       — Леди, вы не обратили внимания: ткань на одежде в местах колотых ран не была выцветшей?       — Да, немного. Он удовлетворённо кивнул и, более ничего не спрашивая, продолжил осмотр и обработку. Я не стала отвлекать его и со всем возможным терпением ждала, хотя вопросы так и жаждали сорваться с языка. Глазницу он оставил напоследок. Он водрузил на нос увеличительные стёкла, приоткрыл одну из коробок и извлёк оттуда странный инструмент. Взял лоскут из заготовленной стопки и, открыв коричневую бутыль, вылил на него её содержимое. Комната наполнилась сильным кислым запахом — это и была его знаменитая карбоновая кислота. Тщательно протерев инструмент со всех сторон, он подошёл к самому изголовью кровати и склонился над лицом Джейкоба. Аккуратно приподнял веко и тут стал устанавливать в глазницу эту шутку, которая оказалась своеобразной подпоркой, удерживающей веко и обнажающей отверстие. Пусть я наблюдала за этим со стороны, чуть издали, мне всё равно дико, до дрожи, до паники захотелось отвернуться. Но я заставляла себя не отводить взгляд — очень скоро это могло стать важным. После осмотра медалист Лондонского королевского общества разбрызгивал что-то в комнате, накладывал на глубокие царапины, смоченные каким-то раствором бинты, и влил в брата достаточно большую дозу опиумной настойки. Я понимала, что это неспроста. Закончив, он присел на стул, задумчиво пожевал губами, а после посмотрел прямо мне в лицо и начал:       — Первое, что я вам скажу, миссис..? — последовала вопросительная пауза.       — Грин.       — Итак, миссис Грин, не знаю, в какой передряге побывал пациент — мистер Аббердайн мне не пояснил, — но вытащили его очень вовремя. Обезвоживание, кровопотеря из-за ранений, переломы и истощение всех ресурсов организма. Передо мной очень крепкий мужчина, сильный, закалённый и стойкий, способный вынести такую экзекуцию. Но ещё бы 2-3 дня — и даже в его случае можно было звать гробовщика. Вы уж простите за откровенность. Я только кивнула. Облегчения эта новость не принесла, скорее ещё больше повергла в уныние.        — Далее. Многие повреждения довольно старые, нанесённые, по моим прикидкам, около месяца назад, может чуть меньше. Прогресса в заживлении не случилось по многим причинам. Во-первых, их постоянно задевали, иногда, похоже, намеренно, и, во-вторых, их несколько раз заливали крепким алкоголем. Отсюда химические ожоги. Вы подтвердили это, уточнив, что одежда в районе повреждений была выцветшей — спирт вымыл краску из ткани. Да, заражения удалось избежать, но это в тоже время замедлило заживление и было крайне болезненным. Внутренние травмы есть, но не критичные, иначе бы он столько не протянул. Его палач определённо был человек сведущий — знал, куда и как бить. Думаю, именно поэтому не задеты ткани лёгкого и травмы скорее мучительные, чем смертельные. Только в нынешнем варианте, комплексном, они способны привести к летальному исходу... О да, ещё каким сведущим. Что самое ужасное, Джейкоб, сам того не ведая, воспитал и взрастил своего палача. Более того, я и Генри помогли ему в этом.       — ...рёбер сломано несколько, однако это произошло уже после нанесения колотых ран, не очень давно. Одно даже начало срастаться, но, увы, неправильно. Его придётся ломать заново. Благо, кость нестабильна, и сделать это можно будет довольно легко и без последствий. Я скривилась (вот для чего было столько опия), но кивнула. Тут он с хлопком опустил обе ладони на колени и заявил: — Имеет смысл начать с этого. Приступим, миссис Грин! Будете мне ассистировать. По предоперационной подготовке пациента я могу судить, что вы умеете даже больше некоторых моих студентов. На этом всё? А как же..? — Вы не сказали мне ещё одного, мистер Листер. Это ведь ваш профиль. Он уже успел встать и приступить к приготовлениям, поэтому ответил мне, даже не поворачивая головы: — Потому и не сказал. Утрата всего глазного яблока случай вроде не редкий, но детали до обывателей не доходят. Описание процесса операции прозвучит крайне непривлекательно. Мне же нужен трезво мыслящий ассистент. Поэтому давайте начнём с рёбер. И не задерживаясь — промедление крайне нежелательно. Я взяла себя в руки, проглотила начавшее зарождаться возмущение, и приступила к помощи. И если работа с телесными повреждениями (правильная обработка старых ран, наложение швов, стягивание грудной клетки для фиксации ребёр) дались мне относительно легко, то, когда Листер, в очередной раз вымыв руки, полностью открыл его заветную коробку, я поняла, что помочь ему дальше мне, и в правду, будет затруднительно. На ткани были скрупулёзно разложены инструменты, от которых меня бросило в пот: иглы, миниатюрные долотца, разнообразные пинцеты и крючки, и целый набор плоских вещиц, похожих на ложки, которые явно предназначались не для еды. Выходит, я была неправа в своём порыве — когда он намекал, что я могу не справиться с нервами, то знал, о чём говорил. Он задержал на мне взгляд — в нём вдруг явственно промелькнуло сочувствие.              — Вымойте руки и помогите мне обработать инструменты. В процессе я расскажу, как называется каждый из них. Если вы будете подавать их вместе с бинтами и растворами, это уже будет значительная помощь. С остальным я справлюсь сам, вы всё равно здесь некомпетентны. Казалось, что моё чувство благодарности уже не сможет стать сильнее. Я кивнула, закусив губу. Дальше работала как можно тщательнее, не пропуская ни одного крепёжного элемента на инструменте. Включила все свои навыки, чтобы не запутаться в зубчатом и фиксирующем пинцетах, в разновидностях ложек для очистки глазниц, ножниц и игл. И приложила все силы, чтобы хотя бы на эти несколько часов забыть о том, что Джейкоб уже никогда не взглянет на мир обоими глазами. ***       — Ну что ж, остальное теперь будет зависеть от грамотного ухода — расслабляться нельзя, — произнёс медик уже внизу, спустившись с подложки вагона и смотря на меня снизу. — Я оставил вам настойку опиума. Будьте с ней осторожны, вы знаете, к чему может привести отсутствие меры. По мазям и растворам я всё пояснил, инструкции вам дал. Фиксация грудной клетки — не забывайте, несколько рёбер всё же сломано недавно и нельзя допустить их смещения — вы сами представляете последствия. Давящая повязка на глазу должна пробыть несколько дней, следите за тем, чтобы она была плотной. Неизбежны отёк и боль как в оперированной глазнице, так и в оставшемся глазу — будьте к этому готовы. Поите пациента чаще, это особенно необходимо. И запомните, что самое главное сейчас пережить лихорадку. Добавьте в воду для компрессов уксуса или виски, это улучшит терморегуляцию. Чуть позже подъедет мой помощник, привезёт немного продуктов и подходящую еду для пациента, и на всякий случай записку с адресами. Если же случится что-то непредвиденное, вы будете знать, где меня найти. Но и я сам обязательно навещу вас.       — Огромное спасибо, мистер Листер, — я спрыгнула вниз лишь для того, чтобы, забыв про необходимое женское поведение, пожать ему руку. Даже если моя собственная всё ещё дрожала. В памяти до сих пор крутилось жуткое: «Вероятно, потребуется отсечение зрительного нерва, культю сформировать не получится. Так, а сейчас вычищение содержимого и, разумеется, швы. Подайте раздвижник для век и глазное долото. Рана старая, но радикального воспаления и сепсиса чудесным образом нет — ложкой придётся работать недолго». Руки начали трястись ещё тогда, поэтому подаваемые медику инструменты дрожали, как собачий хвост. Скоро Листер это заметил и перестал комментировать свои действия, за что я была ему отдельно благодарна.       — Не стоит, леди, — он прогрессивно принял рукопожатие, что очень мне польстило. — Это моя работа. Если всё пройдёт гладко, то ваш брат (простите, вы очень похожи, поэтому сомнений не возникает) встанет на ноги недели через четыре-пять.

***

Warrior (Revisited) — Anilah

Последующие два дня превратились в кошмар наяву. Жар был страшный, хотя периодами Джейкоб дрожал от озноба. Брат метался на кровати, и я прилагала все силы, чтобы осторожно прижимать его к постели. Движения были резкими: один неправильный поворот – и нестабильная кость вонзится в лёгкое. Чего я не могла сделать, так это повлиять на травмы на лице. Кажется, как будто вокруг глаз образовалась бурая маска. Как я ни надеялась, повязка ослабилась, и пришлось делать её снова. Для меня это было самым тяжёлым, особенно, когда казалось, что сильный жар исходит именно из глазницы. Даже поить и кормить Джейкоба было тяжело. Иногда брат сжимал зубы до скрипа, и лишь когда ад внутри становился невыносимым, начинал хватать ртом воздух, и мне удавалось это сделать. Я приподнимала разгорячённую голову и подносила к потрескавшимся губам чашку. Жидкий бульон с мельчайшей разваренной крупкой шёл тяжело, но вот стоило ему иногда почувствовать воду, он, не приходя в сознание, начинал пить жадно, задыхался, кашлял. А потом его снова окунало в пучину лихорадки. И бреда. Я знала, что физической болью младшего Фрая, как и любого из нашего рода, нельзя сломить. Уверена, Потрошитель довёл учителя до такого состояния, потому что маньяка бесила стойкость его жертвы. Джек ждал мольбы, слёз и воплей, а получал прямые взгляды, полные сожаления, сдерживаемые крики и предложения помощи: и это приводило его в бешенство. Тогда психопат начинал вспоминать свои зверские расправы и клялся совершить новые. Будучи в беспамятстве, брат иногда с болью перечислял имена своих девочек, молодых ассасинов, в чьих смертях он беспрекословно винил лишь себя. Несколько раз Джейкоб устало повторял: «остановись, ты болен», «мы можем тебя вылечить, Джек». Этот мальчик, несмотря на предательство, всё равно навечно останется у него в памяти и в сердце. Но самый сильный его страх всплыл лишь один раз, на исходе второго дня. Я задремала прямо на стуле у его кровати. Казалось, что у нас обоих появилась передышка… «Не смей! Остановись!». Это было похоже на вой! Если бы рядом были соседи, мы бы не избежали прихода целого взвода полисменов. Я буквально подскочила, выныривая из короткого сна. Лицо Джейкоба исказилось, из под опущенного века ручьём текли слёзы, пальцы судорожно вцепились в одеяло — будь на месте ткани чья-то рука, кости бы треснули. «У тебя ведь есть я, пожалуйста», — теперь он сбился до полузадушенного, судорожного шёпота. Я молниеносно окунула компресс в холодную воду и, почти не отжимая, стала аккуратно протирать тканью его лицо. Мне было страшно: он горел два дня, жар не удавалось сбить, и это казалось предвестником чего-то ужасного. Боже, это должно закончиться! И в унисон моим мыслям, почти изогнувшись дугой, как будто это была предсмертная агония, он с отчаянием закричал: «Только не она! Я убью тебя! Нет! Иви!». Мои губы задрожали.       — Иви!!! Он снова заметался, сбив одеяло, пульс нёсся, как лошадь на скачках – на последнем дыхании, умереть, но успеть. Я, привстав, положила мокрые руки на его лицо.       — Я здесь!       — Иви!!! Этот последний хриплый неровный крик как будто отнял у него все силы, и он грузно вжался в постель. Я не помню, когда я плакала последний раз. Даже когда я впервые, здесь в поезде, увидела, что осталось от его левого глаза, я была на грани, но слёзы не шли. Но сейчас они брызнули солёным потоком, таким непривычным, неконтролируемым. Я не смела отнять руки и не отрывала взгляд от лица Джейкоба. Казалось, если я сейчас отпущу, он упадёт туда, откуда нет возврата, а если отведу взгляд, пусть затуманенный слезами, то пропущу смерть и не успею её отогнать. Спустя бесконечный час, когда я уже практически потеряла надежду, он вынырнул из горячего, липкого небытия. Ресницы затрепетали, глаз приоткрылся. Сначала меня прошил страх — даже в темноте и сквозь полуопущенные ресницы были видно, что сетчатка его глаза испещрена сеткой лопнувших сосудов. Но через десяток секунд я с облегчением поняла — он всё же видит. Джейкоб с тяжёлым стоном попытался повернуть голову (похоже, движение болью отдавалось по лицу), пытаясь понять, где находится. Осознание реальности ещё не пришло к нему. Было раннее, ещё тёмное утро третьего дня. Лампа светила не очень ярко, и один глаз, всё равно пострадавший из-за потери пары, тем более после такой лихорадки, не позволял рассмотреть детали. Поэтому в этот раз я аккуратно повернула его лицо в мою сторону и придвинулась как можно ближе, чтобы оказаться в новом узком поле зрения.       — Эй, братишка, – улыбнулась сквозь слёзы. Он, не отрываясь, не моргая, смотрел прямо на меня. Как будто не верил.       — Иви? – как странно, ещё недавно он кричал сквозь боль в рёбрах, а сейчас я угадывала слова по губам.       — Да-да-да! Изменилась, но это я! Аккуратно, почти едва касаясь кожи, я убрала с его лба мокрые пряди, а после запустила ладонь в волосы, поглаживая.       — Он не причинил тебе вреда? Ну вот, слёзы снова полились из глаз. Брат потерялся в реальности, забыл нашу первую встречу, путь из застенок и едва не поверил в свои кошмары.       — Нет, Джейкоб, он не достал меня. Зато я нашла его — он больше никому не навредит. Я отняла руку от его головы. А он, всё ещё не отрывая взгляда, с трудом, но всё же перехватил её. Я поднесла его ладонь к своим губам и уверенно повторила, как два дня назад.       — Всё закончилось. Я тут. Я не отпускала его руку, пока он, наконец, не заснул.

***

      — Пресвятая дева, Иви! Вы выглядите ужасно! Я только отложила исписанные бумаги в сторону, как в поезде появился Абберлайн. Смотрел он на меня так, будто увидел приведение. Хотя после ужасных бессонных ночей я действительно внешне мало отличалась от бесплотного духа или восставшего трупа.       — Вы всегда так откровенны с женщинами, инспектор? Тогда я удивлена, что вы ещё живы, — настроение у меня было отличное, несмотря на усталость. Хотелось улыбаться. — Напомните мне, и я чуть позже преподам вам пару уроков, как нужно общаться с дамами.       — Шутите, да? — он обиженно нахмурился и стал снимать пальто. — У вас такой вид, будто вы прошли через преисподнюю. Жар кожи, обжигающий руки, часы томительного ожидания и болезненный крик отчаяния, похожий на посмертный. Чёрт. Приподнятое настроение схлынуло под гнётом воспоминаний.       — Знаете, в чём-то вы даже правы. Он не ожидал таких слов, даже выронил шляпу. Потом, смутившись, поднял её.       — Было так тяжело?       — Непросто, — я встала из-за стола. — Но не вмешайся вы, всё могло быть гораздо хуже. Спасибо, что привели доктора Листера.       — Не стоит. Это то немногое, что я мог сделать для вас и Джейкоба. Тем более, что я хочу попросить вас помочь мне ещё раз.       — Слушаю.       — Потрошитель мёртв, но дело нужно дополнить. Часть его прихвостней всё ещё на свободе. Нужно максимум информации. Я хочу, чтобы вы ещё раз рассказали о том, что успели узнать.       — Хорошо. Но я тоже попрошу вас о ещё одной ответной услуге… Абберлайн кивнул.       — Мне нужно отправить письмо супругу, — я взяла со стола запечатанный конверт. — Хочу рассказать семье, что… причины, по которым мне придётся значительно задержаться. Я не могу уйти сейчас в город…       — Не продолжайте, — инспектор заулыбался. — У меня есть знакомый среди руководства железных дорог. Знаете, транспорт так продвинулся за последние 20 лет. Я лично прослежу, чтобы письмо взяли в вип-поезд. Он доберётся до Индии максимум за 15 дней. Среди обслуги есть индусы, они смогут максимально быстро принести это послание мистеру Грину.       — Я не перестаю удивляться вашим знакомствам! — я передала ему конверт.       — Ну, всё-таки я уже не сержант. Повышение открыло для меня новые двери.       — Этому можно только радоваться. Дайте мне минуту, и после я буду в вашем распоряжении. Он закивал, убирая во внутренний карман бумажный прямоугольничек. Я приподняла занавеси и нырнула в другое купе. Здесь властвовал полумрак, поэтому я временно зажгла лампу и подошла к кровати. Джейкоб всё ещё спал, его рука также лежала ладонью вверх, в том же положении, как я её и отпустила. Выдох всё ещё был длиннее вдоха, но это будет продолжаться ещё несколько недель. На бинтах на груди и боку алых пятен не появилось, что не могло не радовать. Я дотронулась до его лица. Значительно теплее нормы, температура высокая, но не критическая. Не такая, которая сводит с ума и уводит на ту сторону. Не удержавшись, я аккуратно поцеловала его в щёку под повреждённым глазом.       — На самом деле мой путь к должности инспектора сложился успешнее именно благодаря мистеру Фраю. Абберлайн, замявшись, стоял на пороге комнаты. «— Я ожидал увидеть полисмена! — А я ожидал от вас благоразумия!».       — Хм, а я думала, что он доставил вам неприятностей за это время. Я говорила почти шёпотом, хотя произнеси я это в полный голос, Джейкоб бы не проснулся — так он устал. «— Я убирал прихвостней Старрика, а ты что делала?! — Исправляла твои ошибки! Ты ведь не думаешь о последствиях, а прёшь напролом, как товарняк!» Эти разговоры возникали у нас часто в своё время. «— Умей останавливаться, умей просчитывать, я не буду вечно подчищать за тобой! И тогда рано или поздно ты окажешься по уши в проблемах! — Ты просто влезаешь туда, куда тебя не просят! Конечно, Иви же у нас самая умная, ей кажется, что она всё делает лучше всех!». Взмахи руками, крики на весь вагон. Генри уже перестал нас разнимать. В период таких ссор он закатывал глаза, брал книги и уходил подальше. Вставать на пути у семейки Фрай, выясняющих отношения, — себе дороже.       — Первые года три после вашего отъезда, пожалуй, так оно и было, — также негромко ответил полисмен. — Я прошу помочь остановить преступление, но в довесок к этому получаю гору откровенно криминальных трупов. Да, пусть это и преступные элементы, но не нам решать, как их наказывать, это должен делать суд. Но постепенно он стал меняться — такие случаи происходили всё реже. А из Индии вовсе вернулся другой человек. С тех пор я, бывало, иду в участок, а к перилам уже ровненько пристёгнуты все наши подозреваемые. И какой-нибудь парень в зелёном пиджаке снимет шляпу: «Инспектор, вам привет от мистера Фрая». А если редкие тела и были, то в этих смертях ничто не указывало на ассасинов. Да чего далеко ходить. Этот журналист, Артур Уиверсбрук, публиковал письма Потрошителя. Мои просьбы на этого господина не действовали. Тогда с ним взялся разговаривать Джейкоб. Но именно разговаривать. Мистер Фрай прямо сказал этому прохвосту, что тот просто является инструментом в руках маньяка. Он не внял. Я впервые за долгое время возжелал, чтобы ваш брат разобрался с Уиверсбруком так же, как он поступал с подобными господами в свои 20 лет. И прикрывать бы не пришлось — на мистера Артура точило зуб пол-Лондона. Но он всё ещё живёхонек, только несколько последних писем из его дома странным образом исчезли. Вы видели их в доме вашего брата. Вроде я уже должна была принять тот факт, что Джейкоб изменился. Но одно дело видеть небольшие косвенные признаки самой, а другое дело, когда об этом говорят посторонние люди.       — Он сказал мне однажды, — может, под гнётом сочувствия инспектора потянуло на откровения, — что, лишь лишившись вас, он осознал, каким был подонком. Неблагодарным подонком. Не понимал, как много вы делали для него лично, для людей и для братства. «Похоже, платой за обретение разума часто становится потеря самого дорогого, что у тебя есть». До сих пор помню эти его слова. «Хватит цитировать отца!». Лицо двадцатилетнего Джейкоба искажает тоска и ярость одновременно. И вот проходит 20 лет, и ты сам начинаешь говорить, как он. Я даже не заметила того, что ушла очень глубоко в воспоминания и пауза очень затянулась.       — Простите, Иви, — в реальность меня вернуло сбивчивое раскаяние инспектора. — Я очень невовремя это сказал. Я ещё раз посмотрела на Джейкоба, подумав, взяла со стола успевшую высохнуть тряпицу, опустила её в таз с водой.       — Не извиняйтесь, инспектор, — произнесла я, немного отжимая влагу. — Наоборот, ваши слова очень меня порадовали. Просто к новой реальности ещё нужно привыкнуть. Положила компресс брату на лоб. От прохлады он лишь немного вздрогнул, но, ожидаемо, не проснулся.       — Я достаточно вас задержала. Пойдёмте, нас ждёт разговор.

***

Беседа с инспектором завершилась спустя пару часов. Ещё примерно через такой же промежуток времени прибежала стайка мальчишек с пакетами из булочной и парой горшков. Как оказалось, несмотря на обретение новых знакомств, старые связи Фредерик Абберлайн тоже сохранил. Флоренс Найтингейл он нашёл вместо меня и рассказал о случившемся. А та уже позаботилась о таких мелочах, как еда для меня и немного постной и жидкой подпитки для Джейкоба. Даже будучи в весьма преклонном возрасте, заботу о других она не оставила. Беря в расчёт провизию от доктора Листера, я могла не волноваться о нашем пропитании пару недель. Единственное, что я с удивлением обнаружила, что мне теперь дико не хватает специй. Когда я только приехала в Индию, еда казалась мне перенасыщенной, дико острой и пряной. А сейчас мне хотелось присыпать снедь перцем и куркумой. Я даже рассмеялась. Тишина, одиночество и отсутствие постоянного движения очень угнетали. Поэтому я не нашла ничего лучше, чем вернуться на свой пост — рядом с кроватью брата. Ещё раз проверила температуру, протёрла лицо, осмотрела повязки. И только после этого присела на стул, склонилась на его кровать и, положив голову на руки, уснула.

***

Denis Stelmakh – Nevermore

Мне снилось чьё-то пристальное внимание. Это было не видение, не кошмар, а ощущение, знание во сне. От этого «интереса» не исходило угрозы. Даже наоборот: под этим взглядом, казалось, ничто вражеское не сможет подойти ко мне. Мне жутко захотелось увидеть обладателя этого взора. И я проснулась. Сонно вдохнула через нос, окончательно сбрасывая с себя остатки грёз, и открыла глаза. Это ты смотрел на меня. Морщинки, запавшие щёки, тёмная, с лёгкой проседью, ещё не очень густая борода, из-за которой бледность лица и «багровая полумаска» становились ещё заметнее; и отблеск одинокой лампы в карем глазу. Образ незнакомый, неправильный, но без сомнения твой. Мы просто смотрели друг на друга и не могли насмотреться — не знаю, сколько прошло времени.       — Мне казалось, что я столько скажу тебе… — произнесла я, когда молчания стало слишком много. — А теперь ничего в голову не приходит. Он тяжело улыбнулся с этих моих слов.       — В кои-то веки я должен сказать что-то первым, — голос слабый и уставший, но мы одни, в полной тишине, поэтому я даже не прилагала усилий, чтобы расслышать его слова. — Ты очень красивая. Дышать становится сложнее, стоит мне вспомнить стальную хватку корсета в красном парадном платье. Тогда ещё сержант Абберлайн забирает сумку с моим оружием и снаряжением, а я, на мой взгляд, очень неуклюже сажусь в экипаж. Джейкоб сидит напротив меня в парадном смокинге. Стоит отметить, что в таком виде его вполне можно принять за аристократа, эдакого золотого мальчика, отпрыска знатных родителей. Он вполне бы мог привлечь внимание как минимум баронессы, а то и графини. Я пытаюсь немного растянуть шнуровку, но тщетно. Зло фыркая, я бросаю эту затею. Но краем глаза вижу, как он смотрит на меня. В широко раскрытых глазах читается удивление, восхищение и гордость. Я поднимаю на него лицо — и вот он уже отвернулся от меня к окну. На губах насмешка, как будто он поддразнивает меня: «что, сестрёнка, неужели неудобно?». Я удивлена и даже не уверена, что мне удалось это скрыть.       — Ты всё ещё бредишь? Раньше ты не был льстецом. Инспектор Абберлайн буквально несколькими часами ранее сказал, что я выгляжу ужасно. Видишь? Я уличила тебя во лжи.       — Пффф, что я слышу? То есть старому бородатому полисмену, который в молодости думал, что чепец на самом деле превращает его в старуху и маскирует от всех, ты веришь больше, чем мне? Напряжение всех последних дней, даже недель, схлынуло с меня после одного этого предложения.       — Джейкоб Фрай, снова твои дурацкие шутки! Улыбка не сходит с его лица.       — Пусть так, главное, что они заставили тебя смеяться. Я утёрла глаза и заправила за ухо выбившуюся из причёски прядь.       — Я постарела.       — Для меня ты всегда молода, как пятнадцать лет назад.       — Это уже совсем пошло, Джейкоб! — я притворно возмутилась.       — Хорошо, мы оба постарели, но в твоём случае это ничего не меняет. Просто красота стала другая.       — А ты прямо как твой дружок-инспектор: общаться с женщинами вы оба совершенно не умеете. Но у меня теперь есть лишний повод порадоваться тому, что мы не забрали плащаницу. «— Ну что, Иви, будешь править Лондоном в плащанице?», — Джейкоб смотрел на меня с какой-то затаённой грустью. Это всё из-за пережитого боя? «— Нет. Она не только даёт, но и отбирает. Ты состаришься без меня. Станешь как отец». Его улыбка искривилась, резко обозначились жвалки, появился рваный вдох. Но всего лишь на мгновение. Я понимала, что, возможно, не стоило бы ему сейчас столько говорить, ведь он всё ещё в плохом состоянии. Но не могла не подыгрывать ему, не могла остановить этот диалог сама, потому что он не хотел прекращать.       — Ну, хорошо, возможно, я просто очень сильно соскучился.        «— Ты состаришься без меня. Станешь как отец». «— Это хуже смерти», — ожидаемо усмехается он. «— Тогда, может, наденешь её сам?», — сама не верю, что предлагаю ему это — сейчас возьмёт и согласится. А после удивляюсь ещё сильнее, когда слышу его ответ: «— Но это же ты всё сделала. Я лишь сеял хаос. Я тебе не ровня». «— Джейкоб Фрай отступил?! Признавайся, тебя шантажируют? Джордж?». «— Пусть бы кто попробовал. А у Джорджа кишка тонка для этого... Просто, знаешь... Я скучал». Это звучит неожиданно, неподходяще, как будто из чужого диалога, но так честно. И я с удивлением понимаю...».       — Я тоже скучала. На какое-то время мы снова забыли про слова.       — Может, тебе стоит поесть, — промелькнувшая в голове идея сорвалась с языка. — Для тебя как раз есть кое-что подходящее.       — Неужели состряпала сама? Честно, мне становится страшно. «— Ах, да, мистер Грин, прекрасный план!», — он заговорил неприятно высоким, жеманным голосом, пародируя меня. «— Взгляните на эту книгу, мистер Грин, а я пока постою поближе к вам!». «— Я вовсе не…». Но оправдываться бесполезно. Он насмешливо и игриво легонько толкнул меня бедром. «— Значит, ночью, в лаборатории? Ммм, Иви? Я жажду подробностей!». «— Это не то, что ты думаешь!». Я просто чувствую, как он довольно улыбается мне в спину. «— Это же хранилище Мишеля Ружа!», — меня переполняло восхищение, но всё портит саркастическое: «Да ну! Мишеля Ружа! Не может быть!». Вот как ты умудряешься всё испортить?! «Ты ведь не знаешь, кто это!». «Даже близко!» — и довольная ухмылка. Хотя бы что-то в тебе осталось таким, как я помню.       — Учти, ты сейчас не в том состоянии и убежать от меня не сможешь, — я состроила грозный вид.       — Что, действительно сама? — вот здесь в голосе не было ни намёка на баловство — только неподдельное изумление.       — Нет, для этого у меня недостаточно специй, — в голове неудачно всплыла моя собственная недавняя шутка. Видно было, что смех вырвался у него искренне и бесконтрольно, но всё окончилось судорогой.       — Боже, Джейкоб, прости! Он легонько мотнул головой, давая понять, что извиняться не стоит, и лицо улыбалось сквозь боль. Я решила, что пока больше не буду выделывать подобные трюки.       — Твоё нынешнее положение очень тронуло многих людей, включая одну конкретную сестру милосердия. Так что, думаю, такой снедью даже гурман бы не побрезговал.       — Ясно. Не сейчас, прости. Мне хуже только от одной мысли о еде.       — Ладно, но настраивайся! Питаться воздухом люди пока не научились.       — Мне кажется, что я до сих пор ощущаю то, что ты вливала в меня, пока я был в отключке. И вот приступ последовал снова — резко и неожиданно. Брат закусил губу до крови, но всё равно не смог сдержать болезненного вскрика. Не знаю, что стало причиной, но оставшийся глаз зажмурился до состояния щели, а из-под века потёк целый поток слёз. Я резко встала, откупорила отдельно стоящую склянку и капнула из неё в стакан с водой только с десяток капель. Я понимала, что это даже меньше минимума. Такой объём не даст полностью желаемого эффекта. Лишь слегка притупит боль, но не избавит от неё. Но лучше так, ведь стоит переборщить — и жизнь человека превратится в ад. В детстве я видела зависимых людей и знаю, до чего увлечение опиумом может довести. А использовать настойку, к сожалению, в ближайшее время нам придётся не единожды. Я присела прямо на край его кровати, ближе к изголовью. Подождала, пока приступ пройдёт, и он сможет отдышаться. А после, придержав Джейкобу голову, помогла выпить содержимое стакана.       — Дружище лауданум, – произнёс он, хватая ртом воздух и облизывая губы, — вот так вот, дожил, опустился до уровня истеричных аристократок.       — Да, я помню, ты всегда предпочитал терпеть, ну, или же запивать виски. Но в нынешнем случае скотч тебе не поможет.       — Не поверишь, сестрёнка, но сейчас при мысли о выпивке меня тоже мутит. Немудрено. Теперь уже горько усмехнулась я. Я стала поглаживать Джейкоба по голове в надежде, что боль немного утихнет, и он снова уснёт. Лоб по-прежнему был горячий, но температура, слава Богу, и сейчас не спешила подскакивать выше. Значит, скоро усталость снова должна взять своё. Да и настойка всё только ускорит. Я видела, как карий глаз задёрнуло еле заметной поволокой, зрачок расширился. Опиум начинал действовать — не только снижать неприятные ощущения, но и одурманивать. Но я ошиблась в другом — сон к Джейкобу никак не шёл, несмотря на успокаивающее действие наркотика.       — Чёрт возьми, месяц в застенках и потеря глаза – справедливая цена за то, чтобы ты снова оказалась рядом, — речь младшего Фрая стала течь тяжелее, ленивее, но боли в голосе как будто действительно стало меньше. Или это только казалось?       — Не говори так! — я дрогнула, рука буквально зависла, так и не опустившись на его макушку.       — Нет, пожалуйста, не прекращай, — эта просьба прозвучала как будто из глубины его подсознания. Фразе не хватало осмысленности. Но я снова заскользила ладонью по мягким каштановым прядям.       — Я ведь ехала помочь тебе с расследованием, я не думала, что найду тебя таким, — его слова, произнесённые в лёгком дурмане, меня всё же немного задели и сильно расстроили. Я всегда приду и в горе, и в радости — стоит ему меня позвать.       — Да, конечно, я не сомневался, прости, — брат, морщась, проморгался. — Не знаю, что на меня нашло, я опять хотел пошутить.       — Мда уж, наркотик сделал твои шутки ещё хуже.       — Учту, когда снова решу хлопнуть опия — каламбуры в сторону. Он замолчал, я даже решила, что он задремал, но, как оказалось, брат собирал в единое целое разбегающиеся мысли.       — Знаешь, Иви, я ведь так мало говорил тебе спасибо. Простое, обыденное спасибо. Я бы попытался произнести его сейчас 1000 раз, чтобы вернуть этот долг, но боюсь, что я раньше потеряю сознание. А мне ведь нужно успеть сказать совсем другое…       — Джейкоб, не надо, — я продолжала ерошить ему волосы, но теперь мне казалось, что я успокаиваю уже не его, а саму себя.       — Нет, дослушай! — он даже смог повысить голос, но поплатился за это. — Твою ж..!       — Джейкоб?!       — Сейчас пройдёт… В этот раз ты не просто спасла мою жизнь. Ты спасла души моих учениц… и… и сделала то, что не смог сделать я.       — Просто битва была неравной. Доктор сказал мне, что травмы нанесли давно. Он ведь задел тебя, так? Только представь, ты раненный боролся по сути с молодым собой. Большинство такого вообще бы не перенесли, а ты смог! Будь расклад другим, ты бы сделал это, убрал его! Ты ведь Джейкоб Фрай — наставник Лондонского братства и мой брат! Он мелко закашлялся, наверное, это снова был несостоявшийся смех.       — Хорошо быть больным — все тешат твоё самолюбие, чтобы лишний раз не потревожить здоровье. Но нет, Иви. Даже слушая каждый день в течение месяца его угрозы, встречая рёбрами носок его сапога, я понимал… Сейчас… Он снова несколько раз часто вздохнул.       — Я НИКОГДА бы не смог убить его — демона, которого сам же и породил. Целых 25 лет, Иви, ты жила бок о бок с молодым, самонадеянным идиотом. «— Спасибо вам! Вы столько сделали для детей этого города!». «— Я правильно тебя понял? Я герой!». Куда потерялось это самолюбование? Этот юношеский эгоизм? В молодости он никогда не сомневался в своей исключительности и в том, что он способен справиться с чем и с кем угодно.       — Глупо было верить, что я всемогущ. Ещё глупее было навязывать это мнение тебе. Эта его фраза разбила очередное воспоминание на мелкие осколки.       — Большая часть твоих слов — неправда и самобичевание. Но ты слишком вымотан, болен и дезориентирован, чтобы это осознать. Джейкоб тяжело сглотнул. Было видно, что он часто заморгал, перестал фокусироваться. Возможно, он вообще не слышал моей последней фразы.       — Иви, прости меня…       — Что ты говоришь? Тебе не за что извиняться!       — Пожалуйста, сестрёнка, прости за всё. Почти упав обратно в беспамятство, он изо всех сил цеплялся за ускользающее сознание, чтобы только услышать мой ответ. Если он так хочет.       — Ты ни в чём не виноват, Джейкоб. Но я прощаю тебя. Через минуту за окном пошёл дождь.