За Лондон! За семью!

Ludovico Einaudi - Una Mattina From

      Прошло две недели. А может, и больше. Я откровенно потерялась во времени. Дни различались только цветом. В белые Джейкобу было лучше. Он много спал, просыпался с незначительной температурой, и к настойке опия мы почти не прибегали. Я рассказывала ему про Индию, про семью, про обычаи страны и про местное братство. Он в ответ перечислял, что успело измениться в Лондоне, вспоминал молодость и детство. Чёрные я ненавидела всей душой. В эти дни физические страдания брата достигали своего пика. Немного придя в себя, он начинал тяжёлые, неправильные разговоры. Снова начинал показывать, насколько годы и случившаяся недавно трагедия его изменили. Эти мгновения пугали и расстраивали до паралича, до ступора, до отупения.              Этот день, ставший переломным, был, пожалуй, серый. Пик лихорадки повторился, но это был уже не ад, а, слава Богу, всего лишь чистилище.       Брат уже немного окреп, поэтому жар придумал с ним такую шутку — не бросал его в небытие. В этот раз Джейкоб горел, будучи в полном сознании.       — Ты уверен, что тебе это не нужно?       — Если я ещё могу терпеть, то лучше сделаю это, — голос подрагивал и срывался, — а то потом от меня мало что останется. Не хочу быть зависим от этого зелья.       — Доктор Листер удивился тому, что мы истратили так мало при твоих-то травмах.

***

Доктор Листер вообще многому удивился. Во-первых, тому, что, когда он пришёл на пятый день проверить пациента, тот был в сознании. Бодрым назвать брата было сложно, но доктор ожидал, что период беспамятства продлится куда дольше. Джейкоб тогда через силу, но настойчиво протянул Листеру руку. Чуть помедлив, медик ответил на рукопожатие, которое продлилось на пару секунд дольше, чем требует простая вежливость — это было проявление благодарности. Потому что на правила вежливости, по крайней мере раньше, Джейкоб плевал, и мог не подать руки или не ответить на приветствие, если человек ему не нравился, а ограничиться скупым кивком или приподнятой шляпой. Вторым шокирующим фактором для медика стал стиль общения больного. Паршивое состояние и чувство благодарности слабо это скрашивали. Был день, и мистер Листер решил оценить зрение на оставшемся глазу. После череды тестов, демонстрации пальцев издалека, цветных бумажных фигур, он задумчиво занёс результаты в небольшой блокнот.       — Удивительно, состояние лучше, чем должно было быть. Потеря левого глаза была резкой — на правый не могло не быть отдачи.       — Ну и чёрт с ним, — выдохнул Джейкоб, — он мне всё равно не нравился.       — Простите? Брат чуть подышал, набираясь сил. Я не встревала и не вмешивалась, ждала, хотя знала, что он имел в виду. Листер показался мне очень современным человеком, но наши с Джейкобом отношения были слишком свободными для общества. Не хотелось намеренно или случайно уронить брата в глазах этого человека.       — Левый глаз ви... видел хуже. Не «видит», а «видел». Даже сам Джейкоб не мог порой не спотыкаться на этом моменте, хотя постоянно ощущал потерю физически, болезненно. Джозеф Листер в озарении мотнул головой.       — Вот оно что, возрастные изменения зрения — это всё объясняет.       — Выживает сильнейший? Не думал, что мои глаза отъявленные дарвинисты. Смешок скрылся за болезненным дробным кашлем. Я, вздохнув (шутка была не самой удачной), с лёгкой полуулыбкой покачала головой. Но даже на лице доктора пробежала кривая усмешка.       — Удивительно, что в вашем состоянии вы столь разговорчивы и ироничны. Знакомы с трудами мистера Дарвина?       — Даже больше, с ним лично.       — Ясно. Но по своему опыту скажу, что ваша аналогия ошибочна. Скорее ваш глаз — типичный лондонский работяга. Я объясню, чтобы вы не тратили силы на вопросы. Он жил и работал в паре с дряхлым напарником, который пусть и трудился, но настолько незначительно, что, когда он исчез, сильный даже не заметил этого. Потому что он и так привык вкалывать за двоих. Нам не нашлось, что сказать.       — Ладно, я, пожалуй, утрирую: офтальмология — нечто более сложное. Но в вашей ситуации, действительно, есть большой плюс. Мужчины чаще всего легче переносят такие травмы, а в вашем случае была ещё и такая тренировка. Но привыкать к другой жизни придётся, и это будет непросто и психологически, и физически. Сейчас болезненные ощущения больше постоперационные. Но позже, вероятно, появятся фантомные боли, которые на какое-то время могут стать вашими постоянными спутниками. Поэтому не пренебрегайте обезболивающими совсем — сейчас сильный стресс для вашего организма нежелателен.       — Я вас услышал, доктор Листер.

***

Недавнее событие вихрем промелькнуло в голове.       — Так зачем же так мучить себя, Джейкоб?       — Иногда боль смывает грехи.       — Не хочу этого слышать! Я надеялась, что мой тон был достаточно жёстким, чтобы отбить у него желание повторять что-то похожее. Грозно сжав губы, положила смоченную ткань на освободившуюся от бинтов часть груди и на лоб.       — Иви, я просто чувствую эту зарождающуюся тягу. Она уже есть, просто её пока можно побороть. Так не стоит же откармливать этого зверя.       — Никто не предлагает тебе откорм — нужно найти золотую середину, — проронила, не отрываясь от работы.       Небольшой отрезок привычно пропитала очередным лекарством, которое передал нам доктор, и стала аккуратно протирать левую часть лица, подбираясь к глазнице. Всё внутри медленно начинало заживать, в некоторых местах зарубцовываться. Со временем это должно было превратиться в заросшую кожей ямку. Не только смотреть на это, но и представлять будущее было горько и жутко. Пальцы, повторяющие одни и те же движения казалось бы бесчисленное количество раз, всё равно немного дрожали.       — Тебя трясёт почти так же, как меня. Не бойся, там больше ничего нет.       — Заткнись, Джейкоб, я это знаю! И мне от этого совсем не легче! Я согласна, нечего оплакивать того, что не вернуть — в этом нет смысла. Но ты просто поразительно спокоен!       — Если бы вся верхняя часть лица не раскалывалась от любого покачивания головы, а глаза (что живой, что утраченный) не горели с алым заревом как грешники в аду, то я бы был спокоен вообще до омерзения. Давай, может, я сам? Он попытался ухватить меня за запястье, и я резво одёрнула руку.       — Угу, а может, сэр Джейкоб Фрай пожелает чего-нибудь ещё? — я одёрнула руку, настойчиво уложила назад его кисть и закончила обработку.       — Желаю, чтобы стало попрохладнее, а то складывается ощущение, что я снова в Индии. Он закашлялся. Его смех теперь выглядел только так. Джейкоб был англичанином и европейцем до мозга костей. Я смогла привыкнуть к жаркой и сухой стране, а он не смог — даже на короткий срок. Всё время, что он гостил у нас, он неоднократно круто высказывался в адрес местной погоды. Несложно было представить, каково ему теперь, когда жар поселился ещё и изнутри.       Поэтому я открывала редкие окна в вагоне, чтобы пропускать внутрь омытый дождём воздух и ветер. Но ненадолго — можно было простыть. Хотя каждый раз, перекрывая этот поток свободы и прохлады, я сожалела.       — Потерпи немного, — я сняла компрессы, чтобы снова смочить их. — Скоро должно стать легче.       — Не бери это на свой счёт, Иви. Мои слова и мысли сейчас далеки от идеала. Но стоит признать, теперь я хотя бы ощущаю себя живым.       — Я очень этому рада, — улыбка расцвела непроизвольно.       — Я знаю, спасибо! Поэтому скоро ты можешь ехать домой. И вот уголки губ тут же стекли вниз.       — Ещё недавно ты был счастлив моему присутствию, а теперь уже силишься избавиться от меня, — фыркнула я, опуская материю в таз с водой.       — Не говори ерунды. Да чёрт..! Он обвил рукой грудную клетку.       — Осторожно! Видишь, нечего повышать на меня голос! Отправлюсь тогда, когда нужно.       — Это когда же, интересно узнать?       — Как только ты встанешь на ноги и научишься жить с этой травмой!       — Что?! Он опешил настолько, что сел на кровати. И тут же задохнулся, конечно. Поразиться его реакции я не успела, потому что разволновалась.       — Нет, это ты что? Тише-тише! Я мягко уложила его обратно на подушки. Он, сжав зубы до скрипа, пережидал волну. На и без того блестящем от жара лбу появились крупные капли пота. Я молниеносно приложила мокрую тряпицу.       — Не разрушай то, чего мы уже добились! Чего ты вообще так разволновался? Какого ответа ты ожидал? Думаешь, я тебя вот так брошу?       — Твоя семья… — сказал с трудом, на выдохе. — Тебя ждут… Я только торможу. От этих слов мне стало очень-очень больно.       — А ты, чёрт возьми, кто?! Не отстраняйся от нас! От меня! Почему ты вообще говоришь такие слова?       Он вдруг неожиданно ничего не ответил. Даже в самом плохом состоянии он, порой через силу, говорил со мной. О чём угодно, но говорил. По некоторым беседам было видно, что он яро навёрстывает время, которое меня не было рядом, а иногда, в тяжёлые периоды, за разговорами ощущались страх и спешка. Видимо, было так плохо, что он не исключал самого драматичного исхода и поэтому как будто исповедовался мне. А сейчас он замолчал, и надолго. По сути все оставшиеся процедуры я проделала в полной тишине, прерываемой только его тяжёлым дыханием. Он даже отвернул голову в строну, хотя из-за боли в верхней части лица он старался часто этого не делать.       — Не ответишь на мой вопрос? Тогда я тебя спрошу: неужели ты оставил бы меня, будь мне плохо? Его сверкающий от лихорадки глаз расширился от ужаса, а потом резко зажмурился от неприятных ощущений — слишком резко повернул голову.       — Конечно, нет! Пожалуйста, даже не думай так!       — Тогда почему я должна делать это с тобой?! Я жду твоих объяснений — может они меня убедят!       Я ждала, слушая тяжёлое, прерывистое дыхание и смотря в это так изменившееся лицо.       — В этот раз последствия моей ошибки катастрофические. Самое страшное — это смерти. Их, к сожалению, я не могу исправить, даже ценой своей жизни.       От внутренней боли я закрыла глаза. Это не было патетикой, он говорил исключительно серьёзно. «Быть суровым, но честным! У нас будет свой стиль». Тогда он, даже пойдя на поводу у Максвелла Рота, остановился именно тогда, когда под угрозой оказалась жизнь детей. Но, несмотря на такие принципы, раньше он не говорил таких высоких слов.       — Погибли члены братства. Я упустил банду — мои люди превратились в пособников убийцы.       — Но он теперь мёртв, и я убила всех, кто был с ним рядом.       — Я помню, что в Индии всё немного иначе. Но каково одно из главных правил лондонского дна? Никогда не выводи на свет всех.       Я подозревала это.       — Я знаю, что ты хочешь сказать…       — Именно. Джек всегда умел быть красноречивым, а безумие заменяло ему аргументы. Я думаю, что «учеников» было больше и какая-то их часть затаилась. Более того, уверен, что это целая сеть, выкорчевать которую будет непросто. Особенно если к их работе подключились те ассасины, которые были на стороне Потрошителя.       Он остановился, переводя дыхание, тяжело заморгал — слишком серьёзные мысли для его состояния. Но эту исповедь в отличие от многих прочих останавливать было нельзя.       Я помогла ему выпить воды.       — Спасибо. «Грачи» ведь были эдакими полицейскими от народа…       — Ты их такими сделал, Джейкоб!       — Не важно. Теперь этого оплота нет. Убийства утихли, но беспорядки продолжатся. Абберлайн не сможет проконтролировать всё, тем более, привыкнув до этого работать сообща.       — Всё так. Но пока я не вижу связи с моим вопросом.       — Ты знаешь, к чему привели мои действия. Поэтому теперь, когда нужно вернуть статус кво, я собираюсь сделать это один. Подвергать тебя опасности снова я не буду. Ты уже и так убрала самую большую мою погрешность. В голове колоколом прозвенел его бессознательный крик: «Иви!».       — Нашёл, когда говорить мне это. Не забыл, что сейчас ты привязан к постели и не сможешь меня остановить, если я решу заняться этим! — я иронично подняла бровь. Он ведь это несерьёзно?       — Ты этого не сделаешь, потому что я напомню тебе кое-что — ты больше не будешь в это впутываться, потому что тебя ждут муж и дети! Конец фразы он почти прорычал. Вкупе с тяжёлым дыханием это звучало угрожающе.       — Такого аргумента тебе недостаточно? А вот тут меня взяли злость и смех! Хохоча, я резко встала с края его кровати — нужно было выплеснуть эмоции. Меня мотало из угла в угол как запертого в клетке тигра. А брат не испугался, не удивился — он продолжал сверлить меня уверенным взглядом.       — Что смешного ты тут увидела?       — То, как ты пытаешься надавить на меня материнским долгом и супружескими чувствами. Трогательно! Но позволь напомнить тебе, что когда-то сколотить банду тебе помогла я. Да, в основном все дела по этой части вёл ты, я искала Плащаницу. Но тем не менее! И более того, здесь был ещё и Генри. Ты тогда ничего не делал сам — кто-то всегда мог прикрыть и подстраховать тебя! «— Это интересно, можно мне пойти с тобой?». «— Сестрёнка, это было весело, нам надо будет повторить!». «— На крыше стрелки. Поможешь избавиться от них?». «— Если найду ещё дурацких затей, я с тобой поделюсь». «— Кто быстрее до поезда?». «— Давай!». Всегда всё вместе!       — Ты действительно изменился под гнётом ответственности, что взвалил сам на себя. Да, ты был до чёртиков эгоистичен, любил идти по своему пути, но, несмотря на это, раньше мы всё делали вместе! МЫ создали «Грачей»! Вместе! Но вот тащил их дальше ты один. Стоп! Не надо говорить мне про братство. Ты и там во многом встал у руля, то есть, оно стало твоим вторым грузом. Пятнадцать лет ты делал всё сам, научился исправлять свои ошибки или же просто не допускать их. Понял, как это тяжело, осознал, что не всемогущ, как раньше. Не всемогущ в одиночку. Ты не забыл ценность семьи, ты даже полюбил её ещё больше. «Похоже, платой за обретение разума часто становится потеря самого дорогого, что у тебя есть». Ведь это ты сказал Абберлайну? Но ты забыл вот что: семья — это не просто люди, которые живут рядом и являются близкими по крови. Это те, кто готовы примчаться по первому кличу и поддержать, и прикрыть, даже если ты облажаешься. Даже если они сами находятся в другой точке мира!..       — Иви... Я слушала его краем сознания, но не услышала. Меня прорвало, как старый водосток.       — Ведь поэтому ты позвал меня? В самый ответственный момент ты вспомнил об этом. Знаешь, получается, то, что произошло, это не только твоя ошибка. Я помогала тебе натаскивать Джека и проигнорировала его откровенные странности. И когда ты позвал, я всё же пришла слишком поздно. Будь нас двое, мы бы успели исправить всё раньше. Будь нас двое, с тобой бы этого не случилось, с нашим городом такого бы не случилось! Когда я очнулась от мыслей и выплёскивающих эмоций и наконец посмотрела на брата осознанно, то обнаружила, что Джейкоб полусидел, уже привычно приобняв грудную клетку. Боже, я даже не увидела, как он привстал. Казалось, что были бы у него силы — он бы сорвался ко мне. Чтобы хорошенько потрясти за плечи, не иначе. Он был шокирован и зол.       — Иви, ты в своём уме?!       — Быстро ляг на место!       — Не пытайся меня обелить, не пытайся взвалить на себя мои грехи! — моё требование он проигнорировал самым наглым образом. — Будь нас двое, ага! Только попробуй сказать мне сейчас, что ты жалеешь о том, что уехала! Эти его слова меня немного отрезвили. Успокоившись, я вернулась к нему, мягко надавив на грудь, вернула его на подушки. Подобрала упавший на одеяло компресс. Под тяжёлым взглядом Джейкоба положила руку ему на лоб, провела её к левому виску, задержала пальцы под нижним веком.       — Всё ещё горишь, — вздохнула и снова принялась смачивать тряпицы. Как будто это стало заклинанием — возбуждение и шок немного спали, а с ними, казалось, он потерял последние силы. Закрыл глаз, постарался выровнять дыхание. Я даже подумала, что он начал засыпать и наш разговор на этом закончится.       — Теперь и ты уходишь от ответа? — он вздрогнул от прикосновения прохладной ткани, слабо заработал снова, как паровоз, в топку которого подкинули горсть угля. — Скажи мне, что не жалеешь. Ход мыслей с усталостью он не потерял.       — Очень часто в ошибках не бывает одного виновного, Джейкоб, — сказала я, поправляя влажными пальцами его отросшие волосы (этот жест стал входить у меня в привычку). — Ты слишком заигрался в мученика — с тебя и так хватит. Я разобрала нашу проблему: она общая и грех общий. А про свой отъезд: нет, брат, я не жалею ни капли. Если бы мне предложили всё повернуть вспять и прожить жизнь по новой, я бы ничего не изменила. Но сейчас я ни за что не уйду — моя семья в безопасности, они полностью поддерживают мои действия и никогда не поймут и не простят мне, если я вернусь, ничего не сделав. Я сама себе не прощу. На секунду представив, что я бросаю его таким, на глазах вдруг навернулись слёзы.       — Иви, — его голос дрогнул, он протянул руку, чтобы смахнуть мне слёзы и задержал такую тёплую ладонь на моей щеке. Я в ответ накрыла его руку своей. Присмотревшись, я поняла, что его глаз тоже подёрнут блестящей поволокой — грызущие сердце мысли разомкнули челюсти.       — Когда всё закончится, я проведу с тобой воспитательную работу, чтобы ты всегда был под присмотром. А то у тебя только две крайности — ты или безответственен, или, наоборот, готов нести все кресты на своём горбу.       — Я? Под присмотром? — он от неожиданности даже выдернул руку. Это было так наивно, так по-детски, что я, рассмеявшись, не удержалась и взъерошила ему волосы.       — Сейчас забудь об этом! Уясни вот что — мы всегда заодно! Один ты уже угодил в застенки, и этого больше никогда не повторится. Мы вместе поднимем тебя на ноги, мы вместе разработаем план борьбы и претворим его в жизнь. Мы справимся, поверь — нас никто не искал — те, кто знает о тебе, видимо, уверились, что ты мёртв. И ту мелкую грязную империю, что построил Джек, мы разрушим сообща, как когда-то вдвоём разрушили власть тамплиеров! Как в старые добрые времена, да, Джейкоб? За Лондон, за семью!