2.3 Нравы амбарной совы

Когда Шэрон вошла в гараж, Рэндалл болтал с соседом – ещё одним мутным типом, то и дело набивающимся ему в друзья – под доносившиеся из радио хриплые звуки кантри. В углу гаража ровным рядом стояли на просушку полки с выкрашенными в графит кронштейнами. У каждой из них они отличались формой, но поскольку все были одного цвета, выглядело неплохо, даже интересно. Сам же закуток, выделенный под кладовую, был ободран и, видимо, тоже ждал преображения. Шэрон до их пор удивляла способность мужа успевать разные дела, создавая при этом вокруг себя стойкую иллюзию праздности и безделья. Такой талант да в подходящее русло. Взять те же стулья: если бы Рэндалл всерьёз занялся столярным делом и чуть подучился, смог бы найти действительно прибыльную работу. – Привет, Шэрон! – сосед, улыбаясь во все тридцать два или сколько их у него было, и замахал рукой, изображая дружелюбие. «Катился бы ты нахер, Генри», – подумала Шэрон, тоже замахав в ответ, и подошла ближе. – Как поживаете? – спросила она, так и не вернув улыбку. – Отыскали по работе что-нибудь подходящее? Шэрон знала, что разговор о поисках заработка для Генри Флагмана сложная тема, и что если вывести на неё, скорее всего, он стушуется и сбежит под каким-нибудь благовидным предлогом. Так и вышло. – Есть на примете пара вариантов, – без охоты отозвался он и поплотнее запахнул пальто. – Но один далеко от дома, а в другом проходимец начальник. Только и говорил про систему штрафов, да при том, что платить собирался копейки. Рэндалл понимающе угукнул. – Если хочешь, я за тебя поспрашиваю, – протянул он без особой уверенности. – Может, на этот раз подвернётся что-нибудь лёгкое. Но всё равно это будет физический труд, сам понимаешь. Шэрон едва сдержалась, чтобы не закатить глаза. Только при ней этот диалог у них происходил уже во второй раз. – Именно, что физический, – посетовал Генри, подтверждая её догадки. – Чёртова спина. Опять разболелась на эту пронизывающую сырость. Кажется, в прошлом году февраль был помягче, а? – он перевёл взгляд с Рэндалла на Шэрон и засобирался. – Пойду я, наверно. А то даже в зимнем пальто пробирает, если стоять. Генри благодарно кивнул Рэндаллу на прощанье и мелкими шажками засеменил прочь по расчищенной Рэндаллом же дорожке. – Успехов с поисками! – крикнула ему в спину Шэрон. – Ну зачем ты так, моя курочка? – спросил Рэндалл, когда Генри скрылся за поворотом. – Ты же знаешь, что у него операция на позвоночнике. – Рэндалл, она была три года назад, если не больше, – ответила Шэрон, не скрывая раздражения. – За это время можно уже и найти хоть что-нибудь. Хоть бы каким кассиром на заправке или ещё кем. – Он говорил, что ему нельзя даже долго сидеть за стулом, – ответил Рэндалл и, наконец, вспомнил, из-за чего они с женой поссорились, и почему он ушёл в гараж и не хотел её видеть. Но демонстративно отворачиваться сейчас и снова убегать в работу было бы глупо – момент упущен. – На что он живёт, интересно? – спросила Шэрон, будто не замечая эмоций на лице мужа. – Надеюсь, он подходил к тебе не за тем, чтобы занять денег?– Шэрон посмотрела Рэндаллу прямо в глаза и её собственные недоверчиво сощурились. – Рэндалл? Ну-ка, скажи мне, что ты не занимал ему денег! Но Рэндалл молчал. – Живо, – приказала Шэрон с той убийственной интонацией, от которой у неподготовленного человека бежали мурашки. – Двадцать баксов, – через силу ответил Рэндалл. – Всего двадцать баксов, бурундучок. На продукты. Рэндалл замер в ожидании шторма. Неужели второй раз за день, с разницей всего в пару часов?.. От мыли, что теперь так будет всегда, становилось тоскливо до тошноты и до боли одиноко. А если и было что-то на свете, способное по-настоящему вселить в Рэндалла ужас, то это как раз одиночество. Рэндалл не переносил его ни в каком виде, и пропасть между ним и той, кого он сам же позвал себе в жёны, сейчас ощущалась особенно отчётливо. «А всё-таки мало я тебе всыпала», – подумала Шэрон про себя тем временем и уже собиралась спросить вслух, какой ещё, к дьяволу, бурундучок и какая, к чертям, курочка, и как Рэндалл смеет без её ведома разбазаривать семейный бюджет на всякую шушеру, но осеклась, уловив на лице мужа что-то очень знакомое и беспробудно несчастное. Будто привет из прошлого, получать который ей ни за что не хотелось. – Прости, Рэнди, – едва слышно прошептала она, чувствуя, как её охватывает стыд, и опуская взгляд под ноги. До того, как они поженились, ей ведь нравилась и его несуразная щедрость, сотканная из грошей и нелепого сострадания, и его лёгкий характер, всюду ищущий общения и веселья. Он был человеком, с которым у Шэрон получалось забыться и в кои-то веки перестать ждать угроз из-за каждого угла. Почему же сейчас она это всё будто отбирает сразу у них обоих? Шэрон мысленно пробежалась по списку запретов, накопившихся для Рэндалла за минувшие месяцы. С одной стороны, по её мнению, он реально её провоцировал и нарывался. Да и разве стала бы она его наказывать, не имея самых сильных на то оснований? Но, с другой стороны, возможно, иногда – разумеется, ну, крайне редко! – она и впрямь перегибала с ним палку? «Всё равно я не такая, как отец», – в очередной раз подумала Шэрон, вспоминая, как тот отбирал у матери деньги в день получки, и как та вечно ныкала их то в комнате у Шэрон под кроватью в щели между плинтусом и стеной, то в кухонном шкафчике за банками с макаронами и хлопьями. И это при том, что закупались родители всё равно сообща, набирая, в первую очередь, кучу бухла и не так уж много всего остального. Со временем Шэрон и сама научилась подворовывать у них по мелочи, чтобы выживать чуть лучше и чуть сытнее, и по сей день считала, что тогда поступала правильно. Став взрослой, она решила, что такое поведение отца было связано с ощущением власти. Отец говорил, мужчина обязан знать, на что транжирятся семейные деньги, и держать это под контролем. Он и у неё, Шэрон, пытался отбирать кровные, когда та в подростковом возрасте начала подрабатывать. Не потому что ему не хватало: он работал на стройке и зарабатывал пусть немного, но регулярно и даже был официально трудоустроен, что в их районе само по себе считалось за достижение. В запои уходил частенько, но когда было надо, умел обуздать себя и справиться с работой, за что даже пользовался своеобразным уважением. «Все так живут», – любила говорить мать Шэрон чуть ли не с гордостью, хотя сама была не из числа робких забитых жён, и при желании могла себя отстоять, а то и первой закатить мужу истерику под настроение. Чаще всего это перерастало в полновесную драку между ними, как правило, заканчивающуюся поркой женщины и её последующими попытками выгнать мужа из дома и обложить отборными проклятиями. Но случалось, всё оборачивалось таким же неистовым примирением за закрытыми на ключ дверями спальни. Однажды, не выдержав очередной дебош, двенадцатилетняя Шэрон высунулась из комнаты и окатила разбесившихся родителей ведром ледяной воды. Но те её поступка не оценили и накинулись на неё сразу вдвоём, вымещая уже на ней неизрасходованную ярость. «Сама виновата», – бросила мать, пока Шэрон размазывала по лицу сопли и слёзы. «Никогда не буду так жить», – подумала Шэрон тогда и впредь уходила к Данни пережидать семейные бури. У Данни дома тоже случалось разное, но в целом было куда спокойней и безопасней. А ещё опреднлённо сытнее. После обеда или ужина они делали уроки, листали библиотечные журналы, болтали обо всём подряд или, накрывшись с головой пледом, выдумывали друг для друга разные истории. Или перебирали остатки заканчивающейся косметики, которую мама Данни выделяла им в пользование. Помнится, Данни было шестнадцать, и она мечтала поступить в колледж. «Вот, накоплю немного, – делилась она, уже устроившись официанткой в тот пресловутый ресторан, в котором позже познакомится с Греем, – и уеду учиться. Может быть, смогу стать экологом или хотя бы учителем биологии». Но годы шли, а подходящей возможности не выпадало. Однажды уже семнадцатилетняя Шэрон подарила ей на день рождения свою зарплату и скопленную заначку в надежде, что это поможет Данни приблизиться к мечте. Но это не помогло. Колледж по-прежнему стоил дорого, а деньги улетали как птички на прозаичную, банальную бытовуху. Зато отец Шэрон, узнав о поступке дочери, рассвирепел и вломил ей так, что она два дня провела в постели, прокручивая свою жизнь год за годом. «Так больше нельзя», – пришла она к выводу и вскоре покинула отчий дом и, как ей хотелось думать, жизнь перманентного насилия. И вот, спустя годы, она отчитывает Рэндалла из-за двадцати баксов, которые он сам же и заработал. И всё потому, что груз ежемесячных платежей за новый дом перевесил обещанья, данные самой себе в прошлом. «Ну, и пошлятина», – подумала Шэрон, чувствуя, как продолжают гореть её щёки и как затекают сжатые в кулак пальцы.  – Можно, я помогу тебе в гараже, пожалуйста? – тихо и чётко, почти по слогам, выговорила она, всё так же не поднимая взгляд. – Ну, если хочешь, – растерялся Рэндалл, впечатлённый тем, что Шэрон, кажется, впервые перед ним извинилась. Какое-то время они работали молча. Рэндалл продолжал шпаклевать стену, а Шэрон собирала в мешки строительный мусор и разную рухлядь, чтобы Рэндалл потом отнёс это к мусорным бакам. Начав с самых дальних углов, она постепенно приближалась к мужу, пока, наконец, не оказалась достаточно близко, чтобы медленно обнять его сзади. – Совсем тебе со мной плохо, да? – спросила она, прижимаясь щекой к его спине и вдыхая запах сигарет, пыли, краски, штукатурки и чего-то ещё, намертво въевшегося в ткань старой потрёпанной куртки.  – Только во время порки, – помедлив, ответил Рэндалл с грустным смешком, в котором было поровну как тоски, так и прощения и даже как будто бы понимания. – Мне тогда было шестнадцать лет, – без лишних пояснений сказала Шэрон, всё так же обнимая Рэндалла со спины и утыкаясь лбом ему между лопаток. – Я шла из школы, и за мной увязалась компания, с которой у моей собственной были тёрки. Четверо парней и две девчонки - на меня одну. Вот тогда всё и произошло. Если бы я заметила слежку, то свернула бы с дороги и забежала в какой-нибудь магазин – через улицу их было аж несколько – может, всё как-то и обошлось бы или отодвинулось до лучших времён. Школа у нас была не дай Боже, почти никто никогда не ходил по одному, но я же не все, правда? – Шэрон невесело усмехнулась. – Я всё понимала, но я не хотела их бояться. Я ненавижу быть беспомощной, Рэндалл. Больше всего на свете я ненавижу это идиотское, мразотное, липкое чувство. – Я знаю, зайчик, – Рэндалл развернулся к ней лицом. – Поэтому, когда запахло жареным, я подобрала бутылку и сделала из неё розочку, – сказала Шэрон. – И была готова умереть как герой на чёртовом поле боя, – она засмеялась нервным, дрожащим смехом. Рэндалл притянул её к себе. – Если не хочешь, можешь не продолжать, – сказал он. – Я знаю, как ты не любишь... – Да уже почти и всё, – перебила его Шэрон с каким-то рваным, металлическим придыханием. – Меня пырнули ножом в живот, а потом били туда же ногами. Тот маленький незаметный шрам, о котором ты меня спрашивал – это всё что осталось. Но вот последствия... В общем, – Шэрон провела рукой по лицу, – из-за того случая я не могу теперь иметь детей. – Птичка моя, – Рэндалл мягко погладил Шэрон по спине, успокаивая и утешая. – Моя маленькая отважная амбарная совушка... – Что-то новое, – улыбнулась Шэрон, возвращая себе утерянное на миг самообладание. – Только не думай, что они меня так просто заполучили. Я успела пырнуть розочкой двоих, прежде чем они меня сделали. Так что у них, наверное, тоже есть шрамы. Я надеюсь. – Уверен, что есть, – сказал Рэндалл. – Но лучше бы их посадили в тюрьму. – Лучше бы я выпустила им кишки, – сказала Шэрон. Рэндалл поцеловал жену в макушку и, нашёптывая всякие глупости, обнял так крепко, как только мог, одновременно с этим закутывая в свою расстёгнутую к тому времени куртку. Шэрон расслабилась и, просунув руки, обняла в ответ, наслаждаясь его теплом и пониманием. И немного запахом старых и не самых чистых вещей. – Это Данни тебе рассказала? – спросил он чуть позже. – О том, что я спрашивал? – Да, – ответила Шэрон. – И она же сказала мне, что ты имеешь право знать. – Шэрон слегка боднула Рэндалла в грудь. – Переманил на свою сторону мою подругу. – Если бы, – Рэндалл ещё раз поцеловал Шэрон в чёрные как смоль волосы. – А теперь ты расскажи мне о себе что-нибудь этакое, – высвобождаясь из объятий, сказала Шэрон. – Что-нибудь, чего я ещё не знаю. – Ну, – Рэндалл поправил сползшую на лоб шапку. – Самое необычное ты ведь уже знаешь, так? – Что твой отец любил хиппарей? – уточнила Шэрон. – Или что вы из-за этого жили с ним где попало? Рэндалл посмотрел на жену снисходительно и одновременно с тем тепло и терпеливо. Как смотрят на детей, у которых никак не получается завязать на ботинках шнурки, сколько бы те ни старались. – Вовсе не где попало, – сказал он. – В нормальном по тому времени доме на колёсах. Хотя не то, чтобы мы тогда колесили по Америке, как хотел бы отец, но иногда катались по Орегону на концерты и разные вечеринки. – Он взял жену за руки и погладил её ладони своими мозолистыми пальцами. – И нам было тогда очень весело. – И это многое объясняет, – не сдержала усмешки Шэрон. – А где они сейчас, твои родители? Ты говорил, что не мог с ними связаться, даже чтобы рассказать им про свадьбу. – Этого не знаю, моя рыбка, – сказал Рэндалл. – Возможно, наконец, колесят по стране, – он улыбнулся и пожал плечами, но, как показалось Шэрон, довольно вымучено. – Ты их так долго не видел, да? – спросила она. – Очень долго, мой зайчик. В шестнадцать нашёл жильё у друга семьи и съехал. Он занимался изготовлением мебели, – Рэндалл кивнул в сторону своего стула и табуреток. – Он обещал меня чему-нибудь научить. Несколько лет я работал на него... ну, за жильё и еду, по сути. Но он был классный чувак, и мы с ним никогда не скучали. Вообще он меня многому научил. Просто по жизни, помимо той самой мебели. «Да уж не сомневаюсь», – подумала Шэрон.  – Ну, а родители решили, что раз уж я съехал, то теперь официально считаюсь взрослым, и впервые уехали реально надолго. Потом видел их ещё раз, кажется, в двадцать? – Рэндалл на мгновенье задумался. – В любом случае, выглядели они в те дни довольными. Полными идей. Мы отлично проводили время вместе: лучшие вечеринки, горы еды и... и всего. Разного... Разные прикольные штуки, моя булочка, ты ведь понимаешь, –  Рэндалл замялся, стараясь не выдавать жене лишнее. – Но странно, что тебя больше всего удивило именно это, моя радость, –  решил он перевести тему, опасаясь, как бы Шэрон не стала во всё углубляться. –  Я думал, ты, удивилась, что моя мама была этнической сербкой. – Ну, это тоже, – согласилась с ним Шэрон. – А ты умеешь говорить по-сербски? – Немного умел раньше, – ответил Рэндалл. – Но сейчас уже почти всё забыл, – он махнул рукой от досады. – Ну, тогда скажи мне хоть что-нибудь? Что ещё помнишь, – попросила Шэрон с таким интересом, что Рэндалл не смог, да и не захотел сдержать улыбки. – Волим те, – мягко сказал он, глядя Шэрон в глаза. – И что это значит?.. – Я люблю тебя. – Я тоже тебя люблю, Рэнди, – ответила Шэрон, чувствуя себя смущённо и до невозможности уязвимо, и добавила уже про себя: «Даже больше, чем дом». Рэндалл снова взял её руки в свои и наклонился к ней так, чтобы они коснулись друг друга лбами. Кажется, и это тоже было впервые, когда Шэрон так просто и прямо говорила ему о любви. – Милая, скажи это ещё раз, пожалуйста, – шёпотом попросил он, но для Шэрон уже здесь случившегося и так было слишком. – Ты слышал, Рэндалл, – огрызнулась она и разорвала контакт, отворачивая от мужа лицо, пылающие, на этот раз, от смущения. – А ещё я забираю мебель. Она готова, и её место на кухне. – Нет-нет-нет, – Рэндалл загородил собой свои творенья. – Птеньчик мой, я с ней ещё не закончил! – Нет, закончил, – поставила его Шэрон перед фактом. – Отпусти её в большую жизнь, Рэндалл, она засиделась в гараже и ей пора увидеть мир за пределами! Какое-то время они боролись за каждую единицу, и в итоге сошлись на том, что мир за пределами пока увидят только табуретки, а вот стулу таки придётся обзавестись мягкой сидушкой. – Может, у вас в Волмарте есть что-нибудь подходящее? – не скрывая расстроенных чувств, спросил Рэндалл. – Может, – ответила Шэрон, в свою очередь, не рискуя ни на секунду выпускать из рук уже отвоёванное. – Выясню, когда приду на работу. А сейчас пошли и закажем вредной готовой еды и послушаем те русские сказки по радио, что ты нашёл? Конец.