Часть 15

      

***

       Не по-летнему холодный ветер ветер трепал ткани походного шатра, принося с собой запах дыма от костров и пыли от тысяч копыт. Войско османов расположилось на привал в бескрайней венгерской степи, где горизонт терялся в серой дымке.       Шехзаде сидел на походном троне, установленном в центре шатра. Его взгляд был прикован к развернутой на столе карте, испещренной пометками и отметками последних сражений. За спиной Мехмеда колыхались хлащёвые занависи, а перед ним собрались его самые доверенные военачальники.       Военный совет длился уже несколько часов. Командующие докладывали о положении дел на разных участках фронта. Венгры, ослабленные после недавнего сражения, отступали на север, лишившись большей части своей конницы. Казалось, победа была близка, но Мехмед не спешил праздновать.       В самом дальнем углу шатра стоял молодой валашский военоначальник — высокий длинноволосый рыжий мужчина с шрамом на шее, присланный господарём с небольшим отрядом на помощь османам. Его рыжие волосы ярко выделялись на фоне темных одежд османских командиров. Он внимательно следил за ходом совета, готовый в любой момент передать приказы своему небольшому войску.       Внезапно шум снаружи заставил всех обернуться. В шатер ворвался запыхавшийся мужчина. — Шехзаде! — выдохнул он, склоняясь в поклоне. — Вести из Маниссы!       Мехмед поднял глаза, и в его взгляде промелькнула надежда. Но вид гонца мгновенно убил всякое радостное предчувствие. Тот протянул свиток, но не спешил его отдавать, словно слова, написанные на пергаменте, жгли ему руки. Он медленно снял военную каску, приложив её к груди. Леонид напрягся, узнав в гонце брата своего близкого друга. Он почувствовал, как внутри все сжалось от недоброго предчувствия. — Говори, — голос шехзаде прозвучал глухо, будто доносился из бездны.       Гонец с трудом сглотнул. — У вас родились мальчик и девочка, — начал посланник, но голос его предательски дрогнул. — Они здоровы, появились на свет в начале июня. Но… Лале-хатун… она не перенесла родов.       Время, казалось, остановилось. Свечи в шатре затрепетали, будто от внезапного порыва ветра, хотя воздух оставался неподвижным. Мехмед побледнел так сильно, что его лицо стало почти прозрачным.       Военачальники переглянулись между собой, не зная, как реагировать на такую весть. Некоторые из них отступили назад, словно пытаясь укрыться от этой новости. В глазах Мехмеда читала животная боль, которую с трудом выносили даже бывалые войны. — Мои дети… — прошептал он наконец. — Они живы? — Да, шехзаде, — тихо ответил Раду. — Они ждут вас в Маниссе. Мальчика назвали Мустафой, а девочку — Айше.       Мехмед закрыл лицо руками. Его плечи дрогнули, но он сдержал слёзы. Долг правителя требовал оставаться сильным, даже когда сердце разрывалось на части.       В этот момент наследник огромной империи, покоривший множество городов, превратился в опустошённого мужчину, потерявшего свою любовь. И эта потеря оставила незаживающую рану в его душе, которая будет кровоточить долгие годы.       Внезапно за пологом шатра послышался шум приближающейся конницы. Война не ждала, пока утихнут личные трагедии. Но для Мехмеда в этот момент весь мир остановился, оставив лишь боль утраты и ответственность за будущее империи и его осиротевших детей.

***

      Ближе к вечеру Мехмеда наконец оставили в покое. Воздух в шатре был густым от пыли и запаха пота, а в щели между пологами пробивались косые лучи заходящего солнца, освещая клубящуюся взвесь. Он уединился в своём шатре и наконец дал волю своим чувствам, только плакать он не умел. Вместо слез его тело сотрясала немая дрожь. Почти с животной яростью он скинул всё содержимое со стола — разлетелись свитки, чернильница, оставившая на ковре зловещее фиолетовое пятно, тяжёлый серебряный кубок с грохотом покатился по земле. Затем он перевернул и сам стол, с гулким стуком обрушив его на пол. Дыхание сбилось, хотелось кричать, рвать на себе одежду, но он держал всё внутри, лишь сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Потому что это совсем не то место, где можно было показывать свои чувства. — Ты так хорошо держался.       Голос прозвучал тихо, но в гробовой тишине шатра он показался громом. Мехмед резко обернулся. Позади него, откинув полог, стоял его отец — султан великой империи, которую ему предстоит возглавить в скором времени. Мурад был в простом, но безупречном камзоле, его лицо, испещрённое морщинами опыта и власти, оставалось невозмутимым. А рядом, чуть позади, стояла девушка. Низенькая, слегка полновата, с руками, скрещёнными на животе в покорном жесте. Её лицо почти полностью закрывал голубой шёлковый платок, и сквозь полупрозрачную ткань угадывались лишь смутные черты. — Как разгромим венгров, готовся к свадьбе. Это Ситтаишах-хатун — твоя будущая жена. Она дочь одного моего хорошего друга, его войско прибыло вместе с твоей невестой. Мехмед слегка опешил. На долю секунды, он подумал, что отец шутит, что это какая-то жестокая и неуместная проверка. Но холодная уверенность в глазах Мурада не оставляла сомнений. — Отец, Лале погибла. У меня жены больше нет, а дети остались без матери. А ты просто берёшь и приводишь мне новую жену, у которой я даже губ с подбородком не видел? — голос Мехмеда сорвался, в нём плескалась горечь, недоумение и едва сдерживаемая ярость. — Я тебе просто доношу то, что у тебя состоится свадьба. Твоего решения я не спрашивал. — Мурад произнёс это ровно, отстранённо, будто объявлял о смене караула. Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, будто пригвоздил Мехмеда к месту, не оставляя пространства для возражений.       Мехмед замер, чувствуя, как ярость и горечь снова накатывают волной. Он сжал кулаки, ощущая, как ногти впиваются в ладони. Отец смотрел на него холодным, оценивающим взглядом полководца, а не родителя. — Хорошо, — сквозь зубы проговорил Мехмед. — Если так надо империи. — Я оставлю вас, — сказал он, направляясь к выходу, — Мехмед. — Рука отца легла ему на плечо. — Ты станешь падишахом. Твои чувства — ничто перед долгом. Запомни это.       Султан вышел. Плотная занавесь шатра захлопнулась.       Мехмед не смотрел на девушку. Он подошел к походной кровати и сел, уставившись в пустоту. Воздух был густым от невысказанных слов.       Внезапно он почувствовал движение. Он не поворачивался, но видел краем глаза, как она снимает платок. Потом ее пальцы скользнули по его плечу. Мехмед вздрогнул. — Не прикасайся ко мне.       Но Ситти-хатун не отступила. Ее руки снова попытались обвить его шею. — Я знаю, что ты страдаешь, — прошептала она. — Позволь мне разделить твою боль.       Мехмед резко встал, сбрасывая ее руки. — Убирайся.       Тогда она сделала это — медленным, почти ритуальным движением она развязала пояс, и тяжелый кафтан упал к ее ногам. Затем последовала тонкая рубаха, и наконец — все остальное. Она стояла перед ним полностью обнаженной, ее тело, полное и мягкое, купалось в тусклом свете масляных ламп. — Я здесь, — прошептала она, и голос ее дрогнул. — И я вся перед тобой. Твоя.       Мехмед застыл. Его взгляд скользнул по ее наготе, но в его глазах не вспыхнул огонь желания — лишь ледяная, безжалостная ярость. — Ты думаешь, я стану тебя ласкать, когда мои дети плачут по матери? — его голос прозвучал тихо и ужасающе четко. — Ты — орудие моего отца. И вид твой сейчас для меня отвратителен.       Он резко наклонился, поднял с пола ее кафтан и швырнул его прямо в нее. — Оденься. Прекрати это жалкое представление. Ложись спать и не смей подходить ко мне до утра.       Ситтаиш застыла, кафтан в ее руках. Вся ее решимость испарилась, сменясь жгучим стыдом. Она быстро, почти судорожно, накинула одежду и, не поднимая глаз, побрела в самый темный угол шатра.       Мехмед сел на свою кровать, снова повернувшись к ней спиной. Тишина в шатре оглушала, наполненная унижением и болью. Он только что оттолкнул не просто женщину, а саму попытку вломиться в его святыню горя. В этой маленькой, жестокой победе была горькая отрада.       Он слышал, как Ситти устроилась в дальнем углу, как ее сдержанные всхлипы постепенно стихли, сменившись ровным, прерывистым дыханием. Она заснула. И только теперь, в полном одиночестве, под покровом ночи и чуждого присутствия, крепость его духа дала трещину.       И тут он почувствовал это. Предательское жжение в уголках глаз. Тот самый признак слабости, который он изгонял из себя годами. Он зажмурился, пытаясь сдержать напор, сжать веки в стальные заслоны. Но было поздно.       Одна-единственная, обжигающе горячая слеза вырвалась вопреки его воле и медленно покатилась по его щеке, оставляя за собой влажный, соленый след. Она была словно лава — прожгла плоть и оставила на душе шрам. За ней хлынула вторая. Он не всхлипывал, не рыдал. Он просто сидел, неподвижный, молчаливый, и слезы текли по его лицу ручьем, беззвучное свидетельство сокрушившегося горя.       Он не вытирал их. Он позволил им течь, капать на его сжатые кулаки. Это были слезы не только по Лале. Это были слезы по нему самому — по тому мальчику, который мог позволить себе чувствовать, по тому человеку, чье сердце еще не было заковано в броню долга. По тому, что он только что сделал с другой невольницей этой судьбы.       Где-то за спиной тихо вздохнула во сне Ситтаиш. Звук вернул его в реальность. Он глубоко вдохнул, и поток слез иссяк так же внезапно, как и начался. На его лице осталась лишь влажная прохлада и абсолютная, леденящая пустота.       Рассвет не за горами. Новый день. Новые битвы. Он медленно, как старик, поднялся, подошел к тазу с водой и окунул в нее лицо, смывая все следы слабости. Когда он поднял голову и посмотрел на свое отражение в затуманенной поверхности меди, на него смотрел уже не сломленный юноша, а будущий Повелитель. Султан Мехмед. Человек, который больше не умел плакать.       Мехмед лежал на своей кровати, уставившись в потолок шатра, когда услышал тихие шаги. Он напрягся, ожидая новой попытки настойчивого утешения. Но на этот раз ее подход был иным.       Ситти остановилась в двух шагах от его ложа, не пытаясь прикоснуться. Ее голос прозвучал тихо, но отчетливо в предрассветной тишине: — Я знаю, что не заменю ее. И не буду пытаться. Но я не просто дочь союзника, которого нужно пристроить. Меня готовили для этого. Для тебя.       Мехмед медленно повернул голову. В полумраке он видел лишь ее силуэт. — Что это значит? — его голос был хриплым от усталости. — Это значит, — она сделала небольшой шаг вперед, и теперь свет от углей в жаровне падал на ее лицо, — что я умею читать стихи Руми. Вести дискуссии о философии Ибн Сины. Расшифровывать военные донесения. И… — она на мгновение замолчала, давая словам проникнуть в его сознание, — …я многое умею в постели. Не просто лежать и терпеть. А давать забытье. Заставлять тело чувствовать то, что не может позволить себе душа.       Мехмед сел. Его лицо оставалось каменным, но в глазах мелькнуло нечто — не желание, а скорее острая, болезненная любопытность. — Ты предлагаешь себя в качестве… лекарства? — в его голосе прозвучала ядовитая насмешка. — Нет. Я предлагаю себя в качестве союзника, — она не отводила взгляда. — Ты потерял жену. Я потеряла семью и дом. Ты будешь султаном. Мне нужна твоя защита. А тебе… тебе нужна хотя бы иллюзия покоя. Хотя бы на одну ночь. Пока не наступило утро. Пока не началась эта свадьба.       Она медленно, не как в прошлый раз с вызовом, а с какой-то странной торжественностью, опустилась перед ним на колени. Не в позе рабыни, а как равная перед равным. — Позволь мне быть не просто еще одной женой в гареме. Позволь быть тем, кто может дать тебе то, чего ты не можешь позволить себе попросить.       Мехмед смотрел на нее. На эту девушку, которая говорила с ним не как испуганная невеста, а как дипломат, ведущий переговоры. В ее словах была страшная, развращающая правда. Он был измучен. Он был разбит. А она предлагала не любовь, не замену, а… убежище. Греховное, временное, но убежище.       Он медленно поднял руку и коснулся ее подбородка, приподнимая ее лицо. В ее глазах он не увидел вранья. Лишь холодную, отчаянную решимость выжить и найти свое место в его мире. — Иллюзия, — тихо повторил он, и его пальцы коснулись ее щеки. — Да, — так же тихо ответила она. — Но иногда иллюзия — это все, что у нас есть. Пока не станет достаточно сил, чтобы вынести реальность.       Рассвет уже серел сквозь ткань шатра, когда он наконец кивнул. Всего один раз. Не как мужчина женщине, а как правитель, принимающий условия договора. И на этот раз, когда ее пальцы развязали пояс его халата, он не оттолкнул их.       Он позволил ей вести, оставаясь пассивным. Ее пальцы развязали пояс его халата. Но когда ее кожа коснулась его, в висках застучало одно-единственное слово, привезенное гонцом всего несколько часов назад: «Умерла». «Лале… Разрешилась…» — то что было написано в том самом письме. — «Двойня. Мальчик и девочка. Она… она их увидела, прижала к груди… а потом… силы оставили ее.»       Двойня. Наследник и принцесса. Неслыханная удача для династии. И неслыханная цена, которую он не готов был платить. Его мир рухнул в одно мгновение, здесь, в походном шатре. Он стал отцом двоих детей и вдовцом в одно и то же время. Радость, в которую нельзя было погрузиться бездонная, и горе, которое нельзя было выразить полностью, потому что ему должны были радоваться.       Ее губы коснулись его шеи, и он почувствовал не желание, а приступ ярости. Не к ней, а к себе. К этой ситуации. Его мысли метались между образом Лале, бледной и уходящей на окровавленных простынях, и образом двух крошечных существ, оставшихся без матери. Его детей. Его новая обязанность. И он здесь, с другой женщиной, пока они одни.       Он резко оттолкнул Ситти-хатун. — Довольно. — Но мы… — Я сказал, довольно! — его голос прозвучал негромко, но с такой ледяной, отчаянной ясностью, что она замолчала мгновенно. — Она умерла два месяца назад. Ты понимаешь абсурд этого? Я сегодня получил весть о смерти, которая случилась в прошлом. Я опоздал на свои собственные похороны. На рождение своих детей. На два целых месяца.       Он встал, его взгляд был обращен внутрь себя, в тот временной разрыв, который он не мог преодолеть. — Я горевал о ней, не зная, что она уже мертва. Я строил планы на возвращение, а ее уже не было в живых. А теперь… теперь мне предлагают начать все заново, когда я даже не закончил жить в старом.       Он обернулся к ней, и в его глазах она увидела не ярость, а полную потерю опоры под ногами. — Убирайся. Мне нужно… мне нужно просто осознать, что последние два месяца моей жизни были ложью.       Ситти молча, с внезапно нахлынувшим стыдом и странным сочувствием, быстро накинула одежду и вышла, оставив его наедине с призраком, который уже два месяца как был призраком. Мехмед остался один. Он сел, уставившись в одну точку. Он думал не о Лале умирающей. Он думал о Лале, которая уже два месяца как стала памятью. О том, как он в прошлом месяце смотрел на звезды и думал о ней, а ее уже не было.