Часть 17

***

      Медленно, сквозь толщу тяжёлого, тревожного сна, до неё донеслись шаги. Неуверенные, спотыкающиеся, будто человек шёл по палубе корабля во время шторма. Лале зашевелилась, приподнялась на локтях. Сердце заколотилось где-то в горле — тревожный отголосок пережитого ужаса. В темноте её рука нащупала знакомый бронзовый подсвечник. Огарок свечи отозвался слабым, колеблющимся язычком пламени, едва освещая ближайшие складки одеяла и краешек ковра.       Она вытянула руку, отгоняя тени. И увидела его.       Мехмед.       Он был в дорожном плаще, запылённом и помятом, будто он не снял его с плеч с самого утра долгой, изматывающей скачки. Он шёл, не видя её, не видя ничего вокруг, слегка пошатываясь. Его лицо в жёлтом свете казалось серым, измождённым, с тёмными кругами под закрытыми глазами. Он сделал последний, неверный шаг по направлению к ложу, споткнулся о край ковра и рухнул на пол, не долетев до мягких подушек всего на пару ладоней. Падение было глухим, тяжёлым, телом, полностью лишённым сил. — О, Аллах, Мехмед!       Сердце её сжалось уже не страхом, а совсем другим, острым и жгучим чувством. Она сорвалась с постели, забыв про осторожность, про всё, что было между ними. Её тонкие ноги босыми ступили на холодный камень. — Кто-нибудь! Зара!       Голос её сорвался на крик, полный чистой, неконтролируемой паники. Не той, что от угрозы, а от вида его беспомощности. Она бросилась к нему, опустилась на колени. Мехмед лежал на боку, без движения. Лале дрожащими руками попыталась перевернуть его, приподнять голову. Коснувшись его лба, она отдернула пальцы — кожа горела как раскалённая плита.       В комнату, разбуженная криком, вбежала перепуганная Зара с двумя масляными лампами в руках. Свет стал ярче, выхватив из мрака подробности: грязь на сапогах Мехмеда, растрёпанные волосы, неестественный румянец на щеках. — Лале-хатун! — испуганно прошептала служанка, увидев, кто лежит на полу. — Побегу за лекарем, за стражей!       Лале даже не ответила. Она устроилась поудобнее на полу и осторожно приподняла его голову, уложив её себе на колени. Он был тяжёлым, горячим, беспокойным. Под её пальцами его мышцы напрягались в лихорадочной дрожи, он метался, даже будучи без сознания. Его дыхание было прерывистым и хриплым.       И вот, в одну из этих мучительных минут, его веки дрогнули и приоткрылись. Глаза, обычно такие ясные и твёрдые, были мутными, без фокуса, полными жара и страдания. Его взгляд скользнул по её лицу, и, казалось, не узнал её. Но потом, на мгновение, в глубине темных зрачков что-то прояснилось. На его пересохших, потрескавшихся губах дрогнула слабая, измученная улыбка, больше похожая на гримасу боли. — Я думал… это будет страшнее… — прошептал он, и голос его был сухим шелестом, едва слышным. — Тшшш, не говори, — её собственный голос задрожал, и она прижала прохладную ладонь к его пылающему лбу, пытаясь хоть как-то унять жар. — У тебя жар, Мехмед. Держись. Сейчас придёт помощь.       Но он, казалось, не слышал её или слышал что-то своё. Его веки снова начали смыкаться. — Я умер… и я рад… что именно ты пришла за моей душой…       Этот шёпот, полный странного, лихорадочного облегчения, пронзил её острее любого обвинения. Слёзы, которых не было во время унижений от Эмирхана, теперь хлынули градом, капая на его растрёпанные волосы, на пыль на его плаще. — Не говори так! — прижала она его голову к себе, забыв обо всём — о своей обиде, о его свадьбе, о письмах без ответа. В этот миг он был не могущественным шехзаде, а её Мехмедом, тем, кто вернулся к её порогу сломленным и больным. — Ты жив. Ты дома. Всё будет хорошо. Я здесь.       Она повторяла это, как молитву, гладя его горячий лоб, в то время как за дверями начинался гул голосов и беготня — Зара приводила помощь. Но для Лале в этот момент существовал только тяжёлый жар его головы на её коленях и его бессвязный шёпот, который она пыталась заглушить словами утешения, рвущимися из самого сердца, вопреки всей боли, что он ей причинил.       Хаос нарастал с каждым мгновением. В комнату ворвались сонные, испуганные слуги с факелами, затопав тяжёлыми башмаками по дорогому ковру. Следом, задыхаясь, вбежал старый дворцовый лекарь Хеким-баши с ящиком снадобий в руках. Его глаза расширились при виде того, кто лежал на коленях у Лале. — Освободите пространство! Воздуха! — закричал он, и его голос, обычно такой тихий, прозвучал властно. — Вынести светильники, кроме этих двух! Принести холодной воды и чистых полотен! Быстро!       Служанки засуетились. Лале не хотела отпускать Мехмеда, её пальцы вцепились в ткань его плаща, будто боялись, что его заберут. Но Хеким-баши мягко, но настойчиво отстранил её. — Хатун, вам нужно отойти. Позвольте нам помочь ему.       Её увели на низкий тахт в углу комнаты, укутали в шаль, которую кто-то набросил на её плечи. Она сидела, окаменев, не сводя глаз с того, что происходило на полу. Лекарь и его помощники ловко и быстро расстегнули плащ Мехмеда, разрезали ножом мокрый от пота кафтан. Кто-то поднёс лампу ближе. На бледной коже его плеча и груди виднелась глубокая, воспалённая рана, края которой были неестественно красными и опухшими. От неё шли тонкие красные полосы — признаки заражения крови. — Стрела? — пробормотал Хеким, осматривая повреждение. — Или нож… Грязь попала. Лихорадка гнойная.       Он принялся за работу: промывал рану каким-то едким составом, от которого даже на расстоянии Лале почувствовала резкий запах. Мехмед, даже в беспамятстве, застонал и попытался вырваться. Двое слуг едва удержали его. Потом лекарь наложил толстый слой зелёноватой пасты из своего ящика и стал туго бинтовать грудь.       Всё это время Лале не отрывала от него взгляда. Каждое его сдавленное стонание, каждая гримаса боли отзывались в ней физической болью. Её собственное горе, её обида — всё это сжалось в крошечный, твёрдый комок где-то глубоко внутри, а на поверхности оставалась только леденящая тревога и желание одного: чтобы он жил.       Когда перевязка была закончена, слуги аккуратно, как драгоценность, подняли Мехмеда и перенесли на её ложе. Он был так беззащитен, так непохож на того могущественного шехзаде, образ которого она носила в сердце все эти месяцы.       Хеким-баши подошёл к ней, вытирая руки полотенцем. — Рана серьёзная, хатун. Заражение уже пошло по крови. Лихорадка сильная. Мы сделали всё, что могли. Теперь нужно бороться его организму и… ждать. Его нужно постоянно охлаждать, поить отварами, если сможет глотать. Ночь будет самой тяжёлой. — Я буду рядом, — сказала Лале твёрдо, и в её голосе не было места обсуждению.       Лекарь кивнул — в его практике были не только болезни тела, но и болезни души. Он отдал несколько распоряжений служанкам о приготовлении отваров и смене компрессов, и удалился, пообещав вернуться на рассвете. ёКомната постепенно опустела, остались только она, да Зара, тихо ставившая в угол таз с водой и складывающая стопку чистых льняных тряпиц. Гул за дверью стих. Лале подошла к ложу.       Она села на край, взяла одну из тряпиц, обмакнула её в прохладную воду и осторожно, с нежностью, которой, казалось, уже не было в её жизни, стала обтирать его лицо, шею, руки. Его кожа пылала под её прикосновениями. Он бредил, бормотал что-то бессвязное — обрывки команд, названия мест, чьи-то имена. Иногда он вскрикивал и метнулся, и она мягко, но настойчиво удерживала его, прижимая ладонь ко лбу, шепча успокаивающие слова.       В одном из таких моментов, когда её пальцы вытирали пот с его век, он снова открыл глаза. На этот раз в них было чуть больше осознанности. Он смотрел на неё, и его взгляд медленно блуждал по её лицу, будто пытаясь собрать воедино знакомые черты. — Лале… — прошептал он, и это было не бредом, а слабым, но ясным вопросом. — Я здесь, Мехмед, — ответила она, и её голос снова предательски задрожал. — Я здесь. Спи. Борись.       Он не ответил. Его веки снова сомкнулись, но на этот раз его дыхание, казалось, стало чуть ровнее. Его рука, лежавшая поверх одеяла, слабо шевельнулась, и его пальцы нашли её руку, сжимавшую влажную тряпицу. Он не схватил её сильно, просто коснулся, будто проверяя, реальна ли она. И не отпустил.       Лале замерла. Тепло его пальцев, даже сквозь жар, было таким знакомым и таким острым напоминанием обо всём, что было потеряно. Слёзы снова потекли по её щекам, но теперь это были слёзы не только страха, но и чего-то иного. Хрупкой, болезненной надежды. Он вернулся. Не на пиршество, не к другой жене. Он вернулся сломленным и умирающим к её порогу. И его последние, лихорадочные слова были о том, что он рад видеть именно её.       Ночь тянулась медленно. Она меняла компрессы, поила его с ложечки тёплым отваром, когда он ненадолго приходил в себя, шептала ему слова, о которых думала, что никогда не произнесёт. За окном тьма начала отступать, уступая место первому, бледно-серому свету зари. Жар, казалось, немного спал. Его дыхание стало глубже, менее прерывистым.       Сидя рядом с ним, всё ещё чувствуя лёгкое прикосновение его пальцев, Лале смотрела на его лицо, смягчённое болезнью и сном. Стены её обиды, её гордости, которые она так старательно возводила все эти месяцы, в тишине этой долгой ночи дали глубокие, неизлечимые трещины. Он предал её молчанием. Но сейчас, в этой комнате, пахнущей лекарствами и потом, не было места для прошлых обид. Была только хрупкая, выстраданная реальность: он был здесь. И он нуждался в ней. А она, вопреки всему, всё ещё нуждалась в том, чтобы он жил.       Свет зари резал глаза. Лале, с трудом держась на ногах от усталости, поправляла одеяло на Мехмеде, когда дверь с силой распахнулась. В проёме, как воплощение гнева и уязвлённой гордости, стояла Ситти. Её красота в этот момент была лишена всякого изящества — это была красота хищницы, почуявшей соперницу на своей территории.       Она вошла, не удостоив Лале взгляда, её глаза были прикованы к бледному лицу мужа на подушке. Но через мгновение её взгляд, острый и ядовитый, впился в Лале. — Вон, — это было не слово, а шипение. — Вон из этой комнаты. Сейчас же.       Лале вздрогнула, но не отступила. Она расправила плечи, вспомнив о своём статусе. — Я его жена. Я останусь. — Жена? — Ситти фыркнула, и её губы искривились в безобразной гримасе. Она подошла так близко, что Лале почувствовала её горячее, прерывистое дыхание. — Ты — призрак. Привидение, которое не имеет приличия исчезнуть. Ты думаешь, он лежит здесь и тоскует по тебе? Дай мне рассказать тебе, о чём тоскует твой муж. О чём он кричит по ночам, когда лихорадка не мутит ему разум.       Она наклонилась ещё ближе, её шёпот стал низким, хриплым, полным отвратительного торжества. — Он тоскует по моей коже. По тому, как она пахнет, когда он впивается в неё зубами. Он сходит с ума от того, как я стону, когда он заставляет меня забыть собственное имя. После той лжи о твоей смерти, в нём что-то сломалось, знаешь ли. И теперь эта ярость, эта пустота — она находит выход только во мне. Он не ищет утешения. Он ищет уничтожения. Забвения. И находит его, входя в меня так глубоко и так яростно, что наутро я едва могу ходить.       Лале отшатнулась, как от удара. Щёки её пылали от стыда и унижения. Ситти продолжала, её глаза горели мрачным огнём. — Каждую ночь. Понимаешь? Каждую. Даже уставший после совета, даже измученный дорогой. Он приходит ко мне, и в его глазах нет тебя, нет прошлого, нет ничего, кроме голода. Голода, который утоляю только я. Он говорит, что моё тело — единственное, что кажется ему реальным. Единственное, что не предало. И он хочет завладеть этой реальностью снова и снова, до изнеможения, пока не рухнет без сил, забыв обо всём на свете. Включая тебя. Она выпрямилась, с наслаждением наблюдая, как её слова разрывают Лале изнутри. — Так что не обманывай себя, думая, что у тебя есть какое-то право сидеть здесь. Ты — болезненное воспоминание, от которого он бежит в мою постель. Ты — причина той ярости, которую он вымещает на моём теле. Ты — призрак, а я — плоть, которую он хочет до полного уничтожения. И когда он очнётся, он потянется не к твоей прохладной руке. Он будет искать жар моих бёдер. Как он ищет его каждый день. Теперь убирайся. И закрой дверь в своё прошлое навсегда. Его настоящее и все его ночи — мои.       Лале стояла, словно её вывернули наизнанку. Грубые, откровенные слова Ситти не оставляли места иллюзиям. Она чувствовала себя не просто забытой, а стёртой, заменённой на физическом, животном уровне. Горло сжал спазм, но она заставила себя сделать шаг вперёд, глядя Ситти прямо в глаза, в которых плескалась ненависть и триумф. — Я не призрак, — голос её звучал тихо, но с новой, стальной нотой. Она больше не просила, она констатировала. — Я жива. И я здесь. Мать его старшего сына. Мать его близнецов. Ты можешь кричать о своих ночах, Ситти-хатун, но фактов не изменить. Я — его жена. И я останусь с ним, пока он болен.       Ситти замерла. Ярость в её глазах сменилась ледяным, расчётливым бешенством. Она оценивающе оглядела Лале с головы до ног, и на её губах появилась медленная, хищная улыбка. — Жива? — прошептала она, и её голос стал сладким, как яд. — О, как это трогательно. Ты так веришь в свою неуязвимость? В свою… необходимость? — Она сделала паузу, давая словам просочиться, как кислоте. — Позволь мне прояснить твоё положение, «сестра». Твоя жизнь сейчас висит на волоске, более тонком, чем паутина. И этот волосок — моё молчание. И моё терпение.       Она приблизилась ещё на дюйм, и её следующая фраза прозвучала так тихо, что её уловил только слух Лале. — Если ты ещё раз посмеешь приблизиться к нему, как приближалась сейчас… если тень твоя упадёт на его порог без моего позволения… ты не просто умрёшь. Ты исчезнешь. Так, что даже твои дети не найдут могилы, чтобы поплакать. И это будет выглядеть как несчастный случай. Или как… справедливое возмездие.       Лале почувствовала, как холодный пот проступает на спине. Это была не пустая угроза. В глазах Ситти читалась готовая к действию решимость. — А чтобы у тебя не осталось сомнений в том, что я не шучу, — продолжала Ситти, её улыбка стала шире и беззубей, — давай поговорим о твоём… добром друге. Учителе. Эмирхане. О том, как он навещал тебя в твоих покоях. Долго. Часто. Особенно когда тебе было так одиноко. Весь дворец шептался об этом. И если понадобится, этот шепот станет громким криком. Криком о том, как обесчещенная наложница, пытаясь вернуть расположение господина, завела себе утешителя. А потом, охваченная стыдом или страхом разоблачения, свела счёты с жизнью. Или была наказана ревнивым мужем. Какой красивый, трагический сюжет, не правда ли?       Сердце Лале пропустило удар после резкого воспоминания о той ночи. — Он был учителем моего сына, — с трудом выдавила она. — И твоим утешителем, — парировала Ситти. — В этом и есть вся прелесть. Правда — гибкая вещь. И я её согну так, как мне нужно. Так что выбирай, Лале-хатун. Ты можешь быть «живой» тихой тенью в детской, матерью, которую все уважают издали. Или ты можешь стать громким скандалом, трупом и позорным пятном в истории своих же детей. Решай.       Ситти отступила на шаг, её лицо снова стало гладким и непроницаемым, как будто она только что обсуждала меню на обед. — Я пришлю служанку за его вещами. Его переведут, как только Хеким-баши позволит. А ты… вспомни, что у тебя есть дети. И что молчание — единственная роскошь, которую ты сейчас можешь себе позволить.       Она развернулась и вышла, оставив Лале в комнате, наполненной запахом лекарств и теперь ещё — вкусом абсолютной, беспомощной угрозы. Лале медленно опустилась на стул у стены. Руки её тряслись. Она была жива. Но Ситти только что продемонстрировала, что её жизнь, её честь и будущее её детей — всего лишь фигуры на шахматной доске, и Ситти готова смести их с доски одним движением. Он, Мехмед, лежал без сознания, а битва за право просто дышать рядом с ним уже была проиграна с катастрофическим счётом.       Тишина после ухода Ситти была звенящей. Лале сидела, прижав ладони к вискам, пытаясь заглушить в ушах эхо грязных слов и жёстких угроз. Вдруг на постели раздался шорох, а затем — тихий, растерянный голос. — Духи…       Лале вздрогнула и подняла голову. Мехмед лежал, глядя в потолок, его глаза были открыты, но взгляд казался отсутствующим, направленным куда-то внутрь себя или в потустороннее пространство. Он не смотрел на неё. Он говорил сквозь неё. — Мехмед? — тихо позвала она, сердце её бешено заколотилось.       Он медленно повернул голову. Его глаза встретились с её глазами, но в них не было узнавания. Была печаль, огромная и бездонная, как ночное небо за окном. И странное, умиротворённое принятие. — Лале, — произнёс он её имя так тихо, что это было похоже на дуновение. — Ты пришла. Я знал, что ты придёшь. В конце. Чтобы проводить.       Его голос был лишён силы, но в нём не было ни страха, ни ужаса. Была… усталая нежность к призраку. — Я не… — начала она, но он перебил её, словно не слыша. — Мне жаль, — прошептал он, и его глаза наполнились влагой. — Жаль, что не смог защитить. Жаль, что поверил той бумаге… Жаль, что не поскакал сразу, как только первые слухи дошли. Я был далеко. И глуп. — Он замолчал, переводя дух. — Дети…       Это было невыносимо. Он разговаривал с ней, как с умершей, спрашивая, рядом ли с ней их нерождённые дети. Лале почувствовала, как слёзы, наконец, прорываются наружу, горячие и беззвучные. — Они живы, Мехмед. Все трое. Здесь, — выдавила она сквозь ком в горле.       Он слабо улыбнулся, печально и снисходительно, как взрослый улыбается ребёнку, который фантазирует. — Хорошо. Значит, им хорошо. Это… это утешает.       Он закрыл глаза, и его лицо на мгновение исказила гримаса физической боли от раны. Он застонал, и в этом стоне прозвучало отчаяние уже другого рода — земное, живое. — Воды… жажда…       Лале метнулась к кувшину, налила в чашу. Она хотела поднести её к его губам, но её руки дрожали. В этот момент в дверь снова вошла Ситти. Она увидела сцену: Мехмед с закрытыми глазами, Лале с чашей в трясущихся руках.       Ситти молниеносно оценила ситуацию. Она не стала кричать. Она мягко, но неумолимо отстранила Лале и взяла чашу из её рук. — Позволь мне, душа моя, — её голос зазвучал тёплым, живым контрастом на фоне призрачного диалога, что вёл Мехмед. Она села на край ложа, аккуратно приподняла его голову и поднесла чашу к его губам.       Мехмед открыл глаза. Увидел склонившееся над ним красивое, озабоченное лицо новой жены. В его потухшем взгляде вспыхнула искра — не любви, не страсти, а простой, безмерной человеческой благодарности за глоток воды, за тепло живой плоти в мире, где, как он верил, его окружали только тени. — Ситти… — прошептал он, и в его голосе прозвучало облегчение. Реальное, земное облегчение. — Ты здесь. Ты… настоящая.       Он сказал это не как комплимент, а как констатацию спасительного факта. На фоне его разговора с «призраком» Лале, присутствие Ситти было для него якорем в реальности, подтверждением, что он ещё жив, ещё в мире живых. — Конечно, я здесь, мой шехзаде, — ласково сказала Ситти, вытирая ему губы краем своего рукава. — Я никуда не уйду. Только спи. Ты должен набираться сил.       Он послушно закрыл глаза, его рука слабо потянулась и нашла её руку, сжимая её с той же благодарной жадностью, с какой только что пил воду. Он нашёл то, что искал — подтверждение жизни. И это подтверждение звалось Ситти.       Лале стояла в двух шагах, наблюдая за этой маленькой, интимной сценой. Она была невидимкой. Не просто отвергнутой женой, а призраком, с которым поговорили из вежливости и отпустили обратно в небытие. Самые страшные слова Ситти оказались правдой: в его новой реальности, в его нынешнем состоянии, ему была нужна только одна плоть, одно живое подтверждение. И это была не она.       Ситти, не отпуская руки Мехмеда, подняла на Лале взгляд. В её глазах не было теперь даже злорадства. Было холодное, абсолютное превосходство. Она выиграла не спор, не ссору. Она выиграла его восприятие. Лале была для него миражом горя, который растворялся при появлении живой, настоящей жены. — Ты видишь? — беззвучно прошептали губы Ситти. — Ему не нужен призрак. Ему нужна жена. Уходи. Пока он не открыл глаза снова и не испугался, что его кошмар всё ещё здесь.       Лале отступила. Она отступила не потому, что испугалась угроз. Она отступила, потому что увидела правду: для него она и вправду была кошмаром, болезненным воспоминанием, явившимся из могилы. А Ситти была спасением. Горькая ирония заключалась в том, что спасительница и была палачом. Но Мехмед этого никогда не узнает. Он уже сделал свой выбор в этом лихорадочном полубреду. И его выбором была жизнь. Та жизнь, что сидела рядом, держа его за руку. Лале медленно вышла из комнаты, оставляя его наедине с его новой, ужасающе искренней реальностью.