Часть 22

***

февраль 1523 года, Валахия

***

      Аслан закрыл глаза, пытаясь заглушить гул нарастающей паники в ушах. Вся жизнь, выстроенная с таким трудом, перевернулась с ног на голову в одночасье, словно хрупкая песочная крепость под натиском прибоя. Лале мертва. Влад… Влад больше не был собой. Что-то темное и незнакомое смотрело теперь его глазами, говорило его голосом, двигало его телом. А Аслан… Аслан просто хотел жить. Дышать. Ощущать под ногами землю, а не эту зыбкую, проваливающуюся почву кошмара. — К черту всё… — вырвалось у него, не крик, а сдавленный стон, полный отчаяния и бессилия.       Он судорожно, с трясущимися руками, словно в лихорадке, начал хватать вещи со стола, с пола, с кровати. Потрепанный дневник, заступренный медальон с потускневшим изображением, ножны от сломанного кинжала — всё летело в старый дубовый сундук с массивными железными уголками. Вещи падали одна на другую с глухим стуком, образуя хаотичную груду бегства. Уехать! Словно мантра, отбивало в его висках. Куда глаза глядят! За горизонт, где нет ни запаха смерти, ни этой давящей, необъяснимой тяжести на душе! Это была единственная мысль, маяк в полной тьме его сознания.       Но внезапно воздух в центре комнаты заколебался. Не движение, а именно искажение, будто пространство само собой сжалось и породило форму. Аслан замер, медленно оборачиваясь, с леденящим предчувствием в груди.       Перед ним, нарушая все законы природы, стоял Влад. Он не вошел — он материализовался из самой гущи теней, отброшенных тусклым светом масляной лампы. Ни скрипа половиц под невидимой тяжестью, ни шума открывающейся двери — лишь тихий, едва уловимый шелест, будто осыпалась пыль с невидимых крыльев ночи. Он стоял неподвижно, бледный, как мраморное изваяние, в простой темной одежде, которая, казалось, впитывала в себя весь свет в комнате. Его глаза, некогда живые и острые, теперь смотрели пусто и пристально, будто видели сквозь Аслана, в какую-то иную, ужасную реальность. — Куда-то собираешься? — голос Влада прозвучал тихо, но с неестественной, леденящей отчетливостью, будто слова возникали прямо в сознании Аслана.       Тот, стиснув зубы до хруста, с силой закатил глаза, пытаясь скрыть панический блеск в них. Без слов, резким, почти грубым движением он обошел эту застывшую, леденящую душу фигуру и с грохотом швырнул в сундук последнюю связку вещей — сверток с сушеным мясом и походную флягу. — Уезжаю, — буркнул он, коротко и хрипло, не в силах выговорить больше.       И вновь пространство исказилось. Он не услышал шагов, не почувствовал движения воздуха — лишь внезапную ледяную точку между лопаток, будто на него уставилось острие копья. Влад вновь оказался прямо за его спиной, так близко, что Аслан ощутил исходящий от него холод, пронизывающий даже толстую ткань его куртки. — У меня есть для тебя задание, — произнес Влад, и его слова повисли в затхлом воздухе комнаты, тяжелые и неумолимые, как падающий нож гильотины. — Мехмед вновь собирается повести свои полки на стены Константинополя. Ослепленный гордыней дурак. Пауза, густая и тягучая, как деготь. — Ты возьмешь свой отряд, присоединишься к его походу… и убьешь его. Прежде чем он погубит тысячи жизней в своей безумной амбиции захватить христианский город. — Ты с ума сошёл, — выдавил из себя Аслан, пытаясь обойти его, сделать шаг к двери. Но Влад, не сделав ни одного видимого движения, вновь оказался перед ним, словто стена из черного льда, непроницаемая и бесконечно холодная. — Из-за него погибла Лале, мы должны отомстить. — Я не хочу мстить! Смирись уже! — голос Аслана сорвался, в нем зазвенели отчаяние и усталость. — Она выбрала его ещё до того, как мы уехали. Она его любила, неужели ты не видел этого по её глазам?       Влад замер. Казалось, даже тени вокруг него перестали двигаться. Воздух в комнате стал густым, как сироп, и холодным, как воздух в склепе. Лампа на столе вспыхнула разом ярче, затем затрепетала, отбрасывая на стены безумные, пляшущие тени, которые тянулись к Владу, словто к своему центру. — Любила, — повторил Влад. Слово вышло тихим, но оно будто обожгло воздух. В его голосе не было больше ледяной ровности — там сквозила бездонная, многовековая горечь, звучавшая так, будто говорил не человек, а сама обида, обретшая голос. — И где эта любовь её спасла? Она умерла в муках, одна, на шелках его постели, в крови, в позолоченной клетке его гарема, в то время как он совещался со своими пашами о новых завоеваниях. Влад сделал шаг вперед. Пол под его ногами не скрипнул. Он будто скользил. Аслан невольно отступил к сундуку, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. — Его «любовь» оказалась тленом перед жаждой власти. Она была цветком, который сорвали, чтобы украсить его трон, а когда он завял — выбросили, даже не вспомнив. Он погубил её своим дыханием, Аслан. Самым своим существованием, которое, как черная дыра, затягивает и ломает все светлое. — Это была её судьба, Влад! — крикнул Аслан, отчаянно пытаясь достучаться до того, что осталось от брата в этой оболочке. — Мы не боги, чтобы вершить суд! Я не стану убийцей из-за твоих больных фантазий! Я уезжаю. И ты меня не остановишь.       Влад улыбнулся. Это была страшная, безрадостная гримаса, растянувшая его бледные губы. В ней не было ни капли тепла, только обещание чего-то неотвратимого. Его глаза, эти бездонные колодцы тьмы, сузились. — Ты думаешь, я дам тебе выбор? — его голос стал шепотом, но этот шепот резал слух, как лезвие по стеклу. Он медленно поднял руку, длинные, бледные пальцы протянулись не к Аслану, а к самой тени на стене. — Ты или выполнишь моё задание… или разделишь её судьбу. Но не так быстро. Сначала ты увидишь, как тень коснется того, кто сейчас дорог тебе больше всего. Пока ты будешь бежать, твоё будущее будет гнить по кирпичику. — Ты мне дорог больше всего.       Он сжал пальцы в кулак. Все пламя в лампе разом вырвалось вверх высоким, синим столбом, а затем погасло, погрузив комнату в абсолютную, слепящую тьму. Но в этой тьме горели два холодных, зеленоватых огонька — глаза Влада. Они парили в воздухе, недвижимые и всевидящие. — Бегство — иллюзия, Аслан, — голос звучал уже со всех сторон, из каждой частицы мрака, словно Влад не услшыла последних слов. — Я теперь — тень на стене твоей души. Я — холод в твоей крови при воспоминании о ней. Ты можешь бежать на край света, но ты лишь будешь нести меня с собой. Решай. Сейчас. Прими свою судьбу мстителя… или стань моей вечной добычей.       В кромешной тьбе, под пристальным взглядом этих нечеловеческих глаз, Аслан стоял, прижавшись спиной к грубому дереву сундука. Выбор, который ему предлагали, был не выбором вовсе. Это была ловушка. С одной стороны — стать орудием в руках того, во что превратился его брат, совершить невозможное и навеки проклясть себя. С другой — обречь на гибель всех, кого он еще мог любить, и бежать до конца своих дней, зная, что тьма всегда будет в шаге позади, дыша ему в спину ледяным дыханием мести, которой он так отчаянно пытался избежать. Аслан смотрел на кинжал, потом на лицо Влада. Тишина между ними была густой, как смола. В глазах Влада горела та самая ясность, что страшнее любого безумия — ясность человека, нашедшего единственный, пусть и адский, выход. «Ради того, чтобы остановить колесо…»       Но Аслан видел другое колесо. То, что начинается с одного предательства и катится, наматывая на себя новые и новые, пока не сотрёт в пыль всех, кто попал на его пути. Убийство отца на глазах у детей. Предательство доверия, если ему удастся втереться в ближний круг. Предательство той солдатской чести, что у них с Владом оставалась, даже когда не оставалось ничего больше. — Нет, — сказал Аслан тихо, но твёрдо. Слово прозвучало не как отказ, а как приговор. Приговор самому себе, может быть. — Я не пойду этим путём. И ты не должен.       Он больше не смотрел на кинжал. Он посмотрел в глаза Владу — в ту человеческую боль, что ещё теплилась где-то в глубине за ледяной решимостью. Это был последний взгляд брата по оружию, по украденному детству, по потерянной девушке, которая была им обоим как сестра.       Затем Аслан развернулся. Спиной к Владу. Спиной к кинжалу. Спиной к призраку Лале и ко всем клятвам, которые теперь ничего не стоили. Он сделал шаг к двери. Пол под ногами скрипнул, звук показался невероятно громким в тишине.       Он думал, услышит крик. Услышит проклятия. Услышит, как Влад снова заговорит тем множественным, нечеловеческим голосом.       Он услышал лишь короткий, едва уловимый выдох. Что-то вроде облегчения. Или отчаяния.       А потом — стремительное движение воздуха за спиной.       Боль пришла не сразу. Сначала был удар. Тупой, сокрушающий, вышибающий воздух из лёгких. Аслан почувствовал, как что-то холодное и неумолимое вошло в него чуть ниже левой лопатки, пройдя сквозь кожу, мышцы, нащупав что-то важное и хрупкое внутри. Деревянная рукоять кинжала уперлась в его спину.       Он не упал сразу. Он сделал ещё шаг, неуверенный, споткнувшийся, и уперся ладонью в косяк двери. Холодок внутри стал расползаться, растворяясь в тепле тела, превращаясь в жгучую, разъедающую боль. Он посмотрел вниз. Из-под его потрёпанной куртки, чуть сбоку, торчала рукоять их общего талисмана. Та, что должна была приносить удачу.       За его спиной стоял Влад. Близко. Аслан чувствовал его присутствие, слышал его прерывистое дыхание. — Прости, брат, — прошептал Влад, и в его голосе не было ни триумфа, ни злобы. Только бесконечная, всепоглощающая пустота. — Но колесо должно остановиться. Хотя бы на тебе.       Аслан попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип, и тёплая, солоноватая жидкость наполнила рот. Он видел перед собой дверь. Простую деревянную дверь, ведущую во двор, в ночь, в бегство, которое теперь никогда не случится.       Он не услышал, как Влад выходит. Не услышал шагов. Последнее, что он ощутил, прежде чем колени подкосились, а мир поплыл и потемнел, — это лёгкий ветерок, донесший с улицы запах дыма и далёкого моря. Запах Константинополя, которого он тоже никогда не увидит.

***

      Аслан рухнул на пол, неловко, тяжело. Звук падения был глухим и окончательным. Влад стоял над ним, не двигаясь. Его рука, только что державшая кинжал, медленно разжалась и опустилась вдоль тела. На ладони, в складках кожи между пальцев, алела чужая кровь. Тёплая.       Он смотрел на спину Аслана, на знакомую потертую ткань куртки, из которой теперь торчала рукоять кинжала. Их кинжала. Всё выглядело неправильно, как плохо составленная головоломка. Здесь должно было быть тело султана. Не Аслана. Никогда — Аслана.       В комнате стояла тишина, теперь иного качества — густая, вязкая, приглушённая. Давящая. Даже пыль в луче луны, пробивавшемся в окно, казалось, застыла в воздухе. Влад повернулся и пошёл к выходу. Его шаги не были бесшумными теперь. Каждый стук сапога по деревянному полу отдавался в его ушах оглушительным грохотом, будто он шёл по пустому собору.       Он вышел во двор, и ночной воздух ударил в лицо — холодный, сырой, пахнущий дымом и далёкой, невидимой водой пролива. Звёзды над головой были ясными и безучастными. Где-то за стенами лаяла собака. Обычный звук. Обычная ночь.       Влад остановился, запрокинул голову и сжал окровавленную ладонь в кулак. Ногти впились в кожу, но боли он не чувствовал. Внутри была только одна мысль, тупая и навязчивая, как удары колокола: Я сделал это.       Не «я должен был», не «это было необходимо». Просто — сделал. Самый близкий человек. Названные брат — тот, кто стал ближе чем брат по крови. Где-то он скучал. По страху в казармах, по смеху над украденными лепёшками, по молчаливому пониманию у костра перед битвой. По той безмолвной клятве никогда не поворачиваться друг к другу спиной. Клятве, которую только что нарушил он сам.       Он думал, что почувствует облегчение. Что тяжесть, давившая на него с того дня, как пришла весть о Лале, наконец сдвинется. Но ничего не сдвинулось. Она лишь стала другой. Прибавился новый камень — огромный, тёплый ещё и тяжёлый, как целая жизнь, — и лёг прямо на грудь, мешая дышать. Теперь он наедине со своей тьмой.       «Колесо должно остановиться», — сказал он Аслану. Ложь. Глупая, детская ложь. Колесо не остановилось. Оно провернулось ещё раз, с мерзким хрустом, и теперь Влад сам стал его частью. Его зубцом, раздавившим того, кто пытался выпрыгнуть.       Он снова посмотрел на свою руку. Кровь уже темнела, становясь липкой. Он медленно, как во сне, вытер ладонь о грубую шерсть своего плаща. Пятно осталось. Оно останется. Как и этот запах — железа и чего-то тёплого, человеческого, что теперь навсегда смешалось для него с запахом ночного воздуха.       Константинополь. Мехмед. Война. Всё это вдруг показалось бесконечно далёким, каким-то театром теней на стене. Единственной реальностью была тихая комната за его спиной и тело на полу. И пустота, которая теперь заполняла его изнутри, холодная и бездонная, куда более страшная, чем любая одержимость.       Влад сделал шаг, потом другой. Он не оборачивался. Он шёл вперёд, в ночь, уходя от того места, но прекрасно понимая, что будет уносить его с собой. Всегда. В каждом вздохе. В каждом воспоминании о смехе Аслана. В каждой попытке заснуть.       Путь к мести был теперь полыхал новым, сильным пламенем. . Убив Аслана, он убил и ту часть себя, что могла проявлять милость. Осталось только пустое, методичное движение вперёд к другим смертям. Туда, где ждала война, султан и тысячи других смертей. Возможно, он найдёт свою среди них. А возможно, нет. Это уже не имело значения.       Он растворился в темноте переулка, оставив за собой открытую дверь, из которой тянуло теплом очага и холодом смерти. И тишину, которую теперь некому было нарушить.