Часть 23

***

      Мехмед прекрасно помнил этот миг, застывший в вечности, словно драгоценный камень в оправе времени. Они сидели в детской — в этом маленьком убежище, где даже стены, казалось, дышали нежностью. Лале, прекрасная и цветущая, сидела на полу, её ноги были бережно укутаны мягким пледом, а тонкие пальцы, подобно порхающим мотылькам, выводили затейливые узоры на кафтане супруга. Вокруг кипела жизнь, звонкая и беззаботная: двойнята, едва укротившие свою непослушную походку, с восторженным визгом убегали от старшего брата, их маленькие ножки смешно заплетались, но глаза горели азартом игры. Рядом, словно заботливый ангел-хранитель, сидела Зара, готовая в любой момент подхватить малышей, если те оступятся. Две другие служанки, забыв о приличиях и своих обязанностях, с умилением наблюдали за этой кутерьмой, и на их лицах расцветали искренние, тёплые улыбки, рождённые детским смехом.       И в этот момент тишины и покоя, словно гром среди ясного неба, двери распахнулись. В детскую вошёл Раду, и его обычно спокойное лицо было напряжено. Он склонил голову в почтительном поклоне, пропуская вперёд человека, чьё появление мгновенно сковало комнату ледяным дыханием рока. Гонец, в дорожной пыли, рухнул на одно колено. Голова его была низко склонена, но рука с зажатым свитком взметнулась вверх, словно мольба или оружие. Мехмед, уже чувствуя, как внутри разрастается холодная пустота, медленно поднялся. Он знал, что увидит в этом свитке, ещё до того, как его пальцы коснутся шершавой бумаги. — Султан Мехмед! — зычный, словно трубный глас, голос гонца пронзил воздух, заставив детей вздрогнуть и замереть на месте, превратившись в изваяния. — Ваш отец, да будет милостива к нему земля, преставился три дня тому назад.       Он резво поднялся с колена и, вновь склонив голову, трижды с глухим стуком ударил себя кулаком в грудь — три тяжёлых удара, отдавшихся эхом в гробовой тишине. А затем вновь воскликнул, и голос его уже звенел сталью клятвы: — Приношу клятву, что буду служить вам верой и правдой, Султан Мехмед!       Мехмед выпрямился во весь рост. На мгновение ему показалось, что воздух стал густым, как мёд, и его не хватает в груди. Он перехватил дыхание, проглатывая ком, подступивший к горлу, и медленно обвёл комнату взглядом. Первым, словно тростник под порывом ветра, склонился в глубоком поклоне Раду, выражая безоговорочную преданность новому повелителю. За ним, словно волна, опустились в реверансе служанки, их улыбки погасли, сменившись благоговейным страхом. И, наконец, его взгляд остановился на Лале. Он чуть заметно качнул головой — едва уловимое движение, безмолвная просьба, мольба не делать этого, не присоединяться к этому хору отчуждения, не превращать его в далёкую статую. Но Лале лишь мягко улыбнулась в ответ. В этой улыбке не было ни тени страха, ни принуждения — лишь бесконечная мудрость и любовь. Она грациозно поднялась, сложила руки на поясе в изящный замок и поклонилась ему — не как безликому тирану, а как своему мужу, своему султану, своему миру. Это был не раболепный поклон, а глубокий, исполненный достоинства жест, которым женщина признаёт величие своего мужчины, оставаясь при этом его единственной ровней.        Старший сын, глядя на мать, вдруг выпрямился и тоже склонил голову — неуклюже, по-детски, но с такой серьёзностью, что у Зары защипало в глазах. Двойнята, ничего не понимая, но чувствуя важность момента, притихли и замерли в руках няньки, глядя на отца широко распахнутыми глазами.       Мехмед смотрел на эту картину — на свою семью, склонившуюся перед ним, и чувствовал, как внутри что-то надламывается и заново срастается. Он потерял отца. Но обрёл нечто большее — опору, ради которой стоило жить и править. — Встаньте, — голос его прозвучал глухо, но твёрдо.       Лале первой выпрямилась, и их взгляды встретились. В её глазах не было слёз — только та тихая, глубокая печаль, что бывает у женщин, понимающих: с этого мгновения её муж принадлежит не только ей. Но и та тихая радость, что она всё ещё может быть для него убежищем.       Она шагнула вперёд, и лёгкий шорох её платья показался оглушительным в безмолвии. Взяв его руку в свои, она бережно, словно драгоценную реликвию, поднесла её к губам и поцеловала — не как султана, а как мужчину, потерявшего отца. Как мужа, которому сейчас нужна только она. — Твоя скорбь — моя скорбь, — прошептала она едва слышно, так, чтобы слышал только он. — Твоё бремя — моё бремя.       Мехмед сжал её пальцы в ответ и, не отпуская, повернулся к гонцу и Раду. — Раду, — голос его обрёл ту стальную нотку, что заставляет подчинённых вытягиваться в струну. — Готовь обоз. Мы выступаем в Эдирне через час. — Слушаюсь, повелитель, — Раду склонил голову и уже собрался исчезнуть, но Мехмед остановил его жестом. — И ещё. Лале и дети едут со мной. В одном обозе. Под одной охраной. Лучшие люди, личная сотня. Ты сам проследишь за каждым колесом и каждой лошадью.       Раду на мгновение замер, но лишь на мгновение. Он слишком хорошо знал Мехмеда, чтобы удивляться его решениям, когда дело касалось семьи. — Будет исполнено, повелитель.       Он бесшумно вышел, уводя с собой гонца. Дверь за ними закрылась, и детская снова стала их убежищем — хотя бы на несколько минут.       Мехмед повернулся к Лале и наконец позволил себе сделать то, чего не мог позволить при посторонних. Он притянул её к себе, обнял — крепко, почти до боли, уткнувшись лицом в её волосы, пахнущие летом и домом. — Ты не представляешь, — прошептал он хрипло, — как мне нужно было сейчас это. Твой поклон. Твой взгляд. Твои руки. — Представляю, — ответила она так же тихо. — Потому что мне тоже нужно было быть рядом. Всегда.       Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. Улыбнулся — устало, горько, но светло. — Вы едете со мной, Лале. Все. Я не оставлю вас здесь одних. Ни на день, ни на час, ни на мгновение.       Она хотела что-то сказать — об обычаях, о правилах, о том, что женщинам не место в траурном кортеже, — но он приложил палец к её губам. — Я знаю, что говорят обычаи. Я знаю, что скажут визири. Мне плевать. Если мне суждено стать султаном, я хочу, просыпаясь утром, видеть ваши лица. А если мне суждено умереть — пусть я умру, зная, что вы рядом и что в последнюю секунду я смогу защитить вас собой. — Мехмед… — Ты поедешь со мной, — повторил он твёрдо. — Потому что одних я вас не оставлю. Никогда.       Она не стала спорить. Вместо этого поднялась на цыпочки и поцеловала его в уголок губ — легко, как бабочка касается цветка. — Хорошо, — прошептала она. — Мы едем с тобой. Куда угодно. Хоть в Эдирне. Хоть на край света.       Где-то сбоку раздался детский шёпот — двойнята, успевшие забыть о страхе, снова начали возню, но теперь тихую, с оглядкой на взрослых. Старший сын с важным видом делал им знаки, чтобы не шумели, но в глазах его тоже горело любопытство — он слышал, что они едут, и это обещало приключение.       Мехмед отпустил Лале, но лишь для того, чтобы подойти к детям. Опустился на корточки перед старшим, положил руку ему на плечо. — Ты понял, что случилось? — спросил он тихо. — Дедушка умер, — мальчик говорил серьёзно, без детской капризности. — Теперь ты султан. — Да. И мы едем в Эдирне. Все вместе. Ты поможешь маме с малышами в дороге?       Сын выпрямился, расправил плечи — ну точно отец. — Помогу.       Мехмед улыбнулся и потрепал его по голове. Подмигнул двойнятам, которые тут же заулыбались в ответ, забыв о недавнем испуге.       Зара и другие служанки уже бесшумно собирали вещи — детские одеяльца, игрушки, смену белья. Двигались быстро, но без суеты, как и подобает хорошей прислуге, знающей своё дело.       Лале подошла к окну и выглянула в ночь. Внизу уже горели факелы, суетились люди, подводили лошадей, проверяли упряжь. Жизнь кипела, несмотря на смерть, несмотря на траур, несмотря ни на что.       Она прижала ладонь к груди — туда, где под тканью платья билось её сердце. И улыбнулась. — Мы готовы, — сказала она, оборачиваясь к Мехмеду. — Твоя семья готова ехать за тобой.

***

      Она отчётливо помнила крик своей наставницы, как та пыталась закрыть Лале своим телом. Потом лезвие ножа. Тусклый свет упал на сталь, и этот блеск до сих пор иногда вспышкой прорезал её сны.       Здесь было тихо. Слишком тихо для места, где когда-то кричали. Пыльные лучи солнца прорезали полумрак, и в них танцевали миллионы пылинок — безмолвные свидетели чужой боли. Лале провела пальцем по резному дереву сундука. Под подушечкой осталась серая полоска пыли. Когда-то этот сундук пах морем и новыми тканями, когда Мехмед впервые прислал ей дары. Теперь он пахнет забвением.       Кто-то дотронулся до её плеча. Она резко обернулась, и сердце на мгновение остановилось, чтобы через миг забиться где-то в горле. — Ты меня напугал.       Мехмед нежно улыбнулся. В его глазах отразился тот же пыльный солнечный свет, делая взгляд мягче, но Лале заметила в нём тень — тень вины, которую он носил в себе все эти годы. Он шагнул ближе и обнял девушку со спины, положив подбородок ей на макушку. Его руки сомкнулись на её талии, прижимая к себе так крепко, словно он пытался защитить её не только от внешнего мира, но и от этих стен, от этих воспоминаний. Лале чувствовала тепло его груди через тонкую ткань рубашки, слышала ровный стук его сердца — такой живой, такой настоящий. — Я не извинился за тот день, — сказал он тихо, и его голос глухо вибрировал у неё над ухом. — Я очень виноват перед тобой. Столько раз я должен был быть рядом… — Он сделал тяжёлый вдох, и его руки сжались чуть сильнее. — И я боюсь тебя отпустить, потому что я могу не успеть.       От его слов по спине пробежал холодок, но тепло его объятий не давало ей задрожать. Лале медленно выдохнула, позволяя себе расслабиться в этом кольце рук. Здесь, в этой комнате, где когда-то умерла её наставница, её собственная жизнь сейчас чувствовалась особенно остро. — Мехмед, — прошептала она, глядя прямо перед собой в запылённое зеркало, где отражались их смутные силуэты. — Ты подарил мне двух сыновей и дочь. Ты даришь мне ощущение теплоты и… — Она запнулась, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Не знаю даже что сказать.       В зеркале она видела его глаза. Он смотрел не на её отражение, а на неё самую — живую, настоящую, стоящую в самой страшной комнате дворца, но не сломленную. Он медленно поцеловал её в висок, и этот поцелуй был легче пылинки, танцующей в луче света, но весил больше всех сокровищ в его сундуках. — Ты должен быть не здесь… — Да к чертям это всё. — выругался он, прижав Лале к себе ещё крепче, — Я боюсь за вас. Очень многие поддерживают того пса и все они не хотят видеть меня на троне.       Лале повернулась к нему лицом. — И что ты будешь делать? — Первым указом назначу Раду главным визирем. Ему я доверяю, он будет защищать и меня и вас. Когда я буду в военных походах за вами будет присматривать мой человек. Я не переживу больше ни одной твоей слезы.       Лале всматривалась в его лицо, и сердце её сжималось от того, сколько боли и решимости она там видела. Этот человек, великий султан, правитель огромной империи, сейчас стоял перед ней с таким отчаянием во взгляде, словно она была последней ниточкой, удерживающей его на краю пропасти. — Мехмед, — позвала она тихо, и её ладонь легла ему на грудь, туда, где под слоем ткани бешено колотилось сердце. — Ты не можешь бояться всю жизнь. Страх съест тебя изнутри. — Я не боюсь за себя, — перебил он резко, почти зло. — Я боюсь за них. За наших Шехзаде. За нашу дочь. За тебя. — Его руки сжались на её плечах, словно он пытался удержать её в реальности, не дать исчезнуть, раствориться в пыльном воздухе этой комнаты. — Ты знаешь, что сделали с другими женщинами падишахов, когда власть менялась?       Лале вздрогнула. Она знала. Слишком хорошо знала историю гарема, слишком много страшных рассказов слышала от старых наложниц, которые помнили ещё времена прежних султанов. Женщин и детей либо душили шёлковым шнурком, либо топили. Ведь они могли пойти против новой власти и выдвинуть новых наследников. — Я не позволю этому случиться, — твёрдо сказал Мехмед. — Раду будет моими глазами и ушами здесь. Он предан мне так же, как я предан тебе. — Он горько усмехнулся собственным словам. — Ты смеёшься надо мной? Сравнил преданность друга с любовью к женщине?       Лале покачала головой, и по её щеке скатилась слеза — первая за этот разговор. — Я надеюсь. Я просто… — она всхлипнула и уткнулась лбом ему в грудь. — Я боюсь, Мехмед. Я боюсь не за себя. Я боюсь за сыновей. За маленькую Айше, которая ещё не умеет говорить, а уже может стать мишенью.       Он обхватил её лицо ладонями, заставляя поднять глаза. — Слушай меня, — его голос звучал глухо, но твёрдо, как удар молота по наковальне. — Я построю для вас крепость внутри этого дворца. Неприступную. Я поставлю стражу, которая будет предана мне больше, чем собственному сердцу. Я вырву языки каждому, кто посмеет косо посмотреть в твою сторону. Я… — Он осёкся, увидев, как она зажмурилась от боли в его словах. — Ты не сможешь всех убить, — прошептала она. — Ты не палач. — Я стану им, если потребуется.       Лале открыла глаза и посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Перед ней стоял не просто мужчина, не просто султан. Перед ней стоял отец, готовый растерзать весь мир за своих детей. И в этом зверином, первобытном инстинкте было что-то пугающее и одновременно успокаивающее. — Ты устал, — сказала она вдруг тихо. — Ты несёшь на плечах империю, а сейчас хочешь взвалить туда ещё и нашу безопасность. Так нельзя. — А как можно? — выдохнул он обречённо. — Научи меня. Ты единственная, кто говорит мне правду. Все остальные поддакивают и кланяются. Ты одна смотришь на меня как на человека.       Лале взяла его руку и прижала к своей щеке, закрывая глаза от удовольствия — его ладонь была такой тёплой, такой родной. — Можно просто жить, — ответила она. — Не прятаться, но и не бежать впереди смерти. Можно верить, что Аллах не отнимет у нас то, что сам дал. Можно научиться доверять не только страже и указам, но и судьбе. — Я не умею доверять судьбе, — усмехнулся Мехмед. — Я привык сам её ковать. — Тогда куй, — она открыла глаза и посмотрела на него с тихой улыбкой. — Но не забывай иногда отдыхать в кузнице. Здесь. Со мной.       Он не выдержал. Притянул её к себе и поцеловал — жадно, отчаянно, словно в последний раз. В этом поцелуе смешались страх и надежда, вина и прощение, прошлое и будущее.       Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Мехмед прислонился лбом к её лбу. — Обещай мне, — прошептал он. — Если что-то случится, если меня не будет рядом — беги к Раду. Он спрячет. Он вывезет вас из города, если потребуется. Обещай, что не будешь геройствовать. — Обещаю, — так же тихо ответила Лале. — Но и ты обещай возвращаться. С каждого похода. С каждой войны. Возвращаться живым. — Обещаю.       Они стояли в пыльном солнечном свете, сплетённые обещаниями, как двумя нитями, и эти нити были крепче любых цепей, которыми можно было сковать тело, но не душу.       За окном прокричала птица. Где-то вдалеке послышались голоса слуг. Жизнь продолжалась.       Мехмед вздохнул, отстранился, поправил на ней платье — простое движение, полное нежности и заботы. — Мне пора, — сказал он с сожалением. — Диван ждёт. А эти шакалы… — Он махнул рукой в сторону двери. — Пусть думают, что я всё так же твёрд и непоколебим. Никто не должен знать, что здесь, в этой комнате, я твой, только твой. — Иди, — Лале коснулась губами его щеки. — Я подожду здесь немного. Приведу себя в порядок.       Он кивнул и направился к выходу. У самой двери остановился, обернулся. — Лале… — Да? — Спасибо, что пришла сюда сегодня. В эту комнату. Что не побоялась.       Она улыбнулась ему той самой улыбкой, от которой у него когда-то перехватывало дыхание в гареме, когда они были просто юными и безрассудными. — Я больше ничего не боюсь, Мехмед. Пока ты есть.       Он вышел, и Лале осталась одна в тишине, нарушаемой только стуком собственного сердца. Подошла к зеркалу, провела пальцем по пыльной поверхности, стирая полоску. В отражении на неё смотрела женщина с влажными глазами и лёгкой улыбкой. Женщина, которая прошла через страшную комнату и вышла из неё живой. Не сломленной. Почти.       Она провела рукой по волосам, поправила платье и глубоко вздохнула.       Из страшной комнаты нужно уходить. Но возвращаться в неё — больше не страшно.