Часть 26

      

***

      Ночь над Босфором была черна, как старая кровь на лезвии ятагана. Ветра, пришедшие с Понта Эвксинского — моря, которое греки называли негостеприимным, — рвали полог султанского шатра так, словно пытались вырвать его с корнем вместе с землей. Дождь, мелкий и косой, бил в натянутую верблюжью шерсть с той настойчивостью, которая бывает только у стихии, чувствующей приближение великого злодеяния или великого подвига. Лагерь османов простирался на мили вокруг — десятки тысяч костров, которые в иные ночи казались звездами, упавшими на землю. Но в эту ночь костры горели тускло. Дрова отсырели. Люди тоже.       Внутри шатра было тесно от карт, оружия и тяжелого воздуха мужских амбиций. Масляный фонарь из полированной меди, висящий на центральном шесте, отбрасывал пляшущие тени на лица военачальников. На столе — грубо сколоченном из досок, еще хранящих смолистый запах лесов Анатолии, — лежала пергаментная карта Константинополя. Ее исчеркали красной тушью: стрелы атак, кресты павших башен, кружки над предполагаемыми брешами. Края карты обуглились от искр, а в центре, там, где был изображен храм Святой Софии с его немыслимым куполом, кто-то поставил жирное пятно — то ли от вина, то ли от крови с неосторожно пораненного пальца.       Султан Мехмед сидел на низком походном табурете у края стола. Ему был двадцать один год, но лицо его казалось старше — не морщинами, а тем особым налетом власти, который въедается в молодую кожу быстрее, чем солнце и ветер. Острые скулы, тонкие губы, поджатые в жесткую линию, и глаза — глаза цвета темного янтаря, в которых отражалось пламя фонаря и что-то еще, неуловимое. Жестокость? Нет, не только. В них сидела та странная смесь одержимости и холодного расчета, которая отличает пророков от безумцев, а великих завоевателей — от обычных тиранов.       На нем был кафтан из темно-вишневого бархата, расшитый тонким жемчугом — скромнее, чем он носил в Эдирне, но роскошнее, чем позволяли себе полководцы в поле. На правой руке — золотой браслет с бирюзой, подарок крымского хана. На левой — четки из слоновой кости, каждое звено которых было вырезано в виде крошечного тюльпана. Пальцы Мехмеда перебирали их медленно, ритмично, с той сосредоточенностью, которая выдает попытку удержать мысли в узде.       Раду стоял напротив, по другую сторону стола. Выходец из Валахии, когда-то заложник при османском дворе, а ныне правая рука Мехмеда и, как шептались в лагере, единственный человек, которому султан доверял почти полностью. Одет он был проще, чем султан — в добротный, но без украшений кафтан из верблюжьей шерсти, поверх которого надет кожаный доспех с медными бляхами. На поясе — кривая валашская сабля, которую он никогда не снимал, даже в шатре султана. Эту привилегию дал ему лично Мехмед после битвы при Варне, где Раду спас ему жизнь, заслонив от венгерского рыцаря. — Говорите, — произнес Мехмед, не поднимая глаз от карты. Голос его был тих, но в этом шепоте чувствовалась такая сила, что присутствующие невольно выпрямили спины. — Я слушаю вас последний раз перед рассветом.       Тишина затянулась. Фонарь качнулся от очередного порыва ветра, и тени на стенах шатра затанцевали безумный танец. Где-то снаружи заржал конь — протяжно, тревожно, так ржут животные перед землетрясением. Младшие командиры — грубые, обветренные люди, чьи лица помнили десятки осад и сотни резен — переглянулись. Никто не хотел говорить первым. Говорить правду султану накануне решающего штурма было опаснее, чем идти на стены с голыми руками.       Раду вздохнул. Вздох его был тяжел, как пласт земли на свежей могиле. Он взял указку — сухую стрелу без наконечника, найденную на поле боя, — и ткнул ею в карту. — Венецианские галеры прорвали блокаду сегодня на закате, — сказал он, и его валашский акцент придал словам особую, почти трагическую весомость. — Три корабля. Крупных. Не рыбачьи лодки, не торговые суда. Боевые галеры с двумя рядами весел и катапультами на носу. Они шли под покровом дождя — негодная погода для нашего флота, отличная для них. Балтаоглу пытался преследовать, но его корабли… ты знаешь, в каком состоянии его корабли, повелитель. Вода в трюмах доходит до колен. Гребцы болеют цингой. Адмирал клянется, что сделал все возможное, но мы оба знаем: возможное он сделал, а нужное — нет.       Мехмед перестал перебирать четки. Пальцы замерли, сжав один тюльпан так, что побелели суставы. — Что везли? — спросил он коротко. — Зерно. Соленую рыбу. Оливковое масло. И вооружение, — Раду перечислил это бесстрастно, словно зачитывал список покупок. — Мечи, наконечники для стрел, свинец для литья пуль. И кое-что еще. Мои люди в городе передают, что среди ящиков были и такие, которые не открывали даже на таможне. Возможно, золото. Возможно, наемники. Возможно, и то, и другое. — Золото, — повторил Мехмед горько. Он поднял наконец глаза. В них горела та сдержанная ярость, которую старые воины научились узнавать как предвестник казней. — Золото, которое я отправил генуэзцам. Три сундука. Чистых венецианских дукатов, каждый с изображением святого Марка. Чтобы они закрыли пролив. Чтобы они не пропускали венецианские корабли. — Они закрыли, — мягко поправил Раду. — На три дня. Генуэзцы держат слово ровно столько, сколько им выгодно. А когда выгоднее становится его нарушить — они его нарушают. Это не предательство, мой султан. Это торговля. Султан встал. Резко, так, что табурет опрокинулся назад и с глухим стуком упал на ковер. В полный рост он был выше любого в этом шатре — высокий, узкобедрый, с широкими плечами, которые уже начали обрастать той тяжелой мускулатурой, что приходит к правителям, проводящим дни в седле. Тень его легла на карту, закрыв собой весь полуостров. — Золото кончилось, — сказал он, и это было не вопросом. — Я знаю. Дисциплина тоже кончилась. Я знаю. Артиллерия рассыпается. Я знаю это лучше вас всех. Мои бомбарды — огромные чудовища, которые везут сто пар волов — дают по три выстрела в день. Одна из них, «Базилика», разорвалась на прошлой неделе. Убила двадцать человек. Урбан, этот венгерский мастер, клянется, что может починить, но ему нужен металл. Металла нет. Мы переплавили все, что можно было переплавить: котлы, оковы, даже статуи из дворца в Эдирне. И все равно мало.       Он прошелся по шатру, заложив руки за спину. Присутствующие следили за ним глазами, как стая собак следит за вожаком — напряженно, боясь пропустить знак. — Янычары требуют тройного жалованья, — продолжил Раду, и голос его стал тише. Не потому, что он боялся. А потому, что то, о чем он говорил, не предназначалось для ушей простых солдат за стенкой шатра. — Они служили тебе верно пятьдесят три дня. В дождь и в зной. Под стрелами и под камнями. Они латали ров собственными телами. Но сейчас, когда мы стоим перед последним штурмом, их ага прислал гонца. Если штурм — то тройная плата. И гарантии, что после взятия города им позволят грабить его три дня, а не два, как было обещано.       Мехмед резко обернулся. Глаза его сузились. — Три дня. Два дня. Какая разница? Город велик. Им хватит и одного дня, чтобы унести все, что не приколочено к полу. — Им нужен символ, — сказал Раду, глядя прямо в глаза султану. Этот человек не отводил взгляда — редкое мужество, учитывая, что за такой взгляд иные теряли головы. — Они хотят знать, что ты ценишь их кровь выше, чем сокровища, которые они найдут в домах греческих купцов. Это не жадность, мой повелитель. Это любовь. Они хотят быть любимыми.       Наступила пауза. Такая долгая, что фонарь успел дважды качнуться и трижды замереть. — А что скажешь ты, Раду? — тихо спросил Мехмед. — Не как визирь. Как воин, который видел мою спину и прикрывал её. Брать ли город завтра?       Раду помолчал. Он снял с пояса флягу, отпил глоток — вина, хотя по закону правоверному мусульманину не положено. Мехмед не сделал замечания. Он давно знал, что визирь из Валахии не соблюдает посты и не ходит в мечеть, и платил ему за это не порицанием, а верностью. — У нас осталось двенадцать тысяч боеспособных янычар, — сказал наконец Раду, и голос его стал жестче. — Шесть тысяч солдат — тех, кто еще может держать оружие. Остальные разбежались, перешли к грекам или лежат в лазаретах с гниющей плотью. Флот Балтаоглу — этот старый пират, который думает, что его седые волосы защищают его от твоего гнева — стоит на якорях с пробитыми днищами. Но его люди могут сражаться пешими. Тысяча матросов. Две тысячи. Неважно. Им не привыкать воевать на суше.       Он обошел стол и встал рядом с Мехмедом, указывая стрелой на северную часть карты. — Город. Тысячу лет он стоит. Тысячу лет его штурмуют и не могут взять. Авары не взяли. Арабы не взяли. Русы не взяли. Крестоносцы взяли — но только потому, что им открыли ворота изнутри. Вот наша проблема, мой султан. У нас нет человека внутри. Император Константин — старый лис — запер ворота, поставил на стены лучших архонтов, генуэзцев с их арбалетами, венецианцев с их морскими топорами. И он знает, что наше положение хуже некуда. Знает, что у нас нет резервов. Знает, что подкрепления не придут. И он спит спокойно. — Ты хочешь сказать, что мы проиграли? — голос Мехмеда стал опасно спокоен. — Нет. Я хочу сказать, что он нас недооценивает. А это — единственное преимущество, которое у нас осталось. — Раду усмехнулся — криво, обнажив зубы. — Он ждет, что мы начнем переговоры. Что мы попросим почетный мир. Что мы уйдем ни с чем, сохранив лицо. Он не ждет штурма. Не сегодня, не завтра, не через неделю. Он думает, что мораль сломает нас быстрее, чем его стены. И он ошибется. Потому что безнадежный человек не боится умереть. Безнадежный человек просто идет вперед и смотрит, что случится.       Мехмед долго смотрел на него. Потом медленно, очень медленно подошел к выходу из шатра, откинул полог и шагнул наружу, под дождь.       Ночь была черна. Дождь хлестал по лицу холодными иглами. Где-то вдалеке, за тьмой и тысячей лет истории, стоял Константинополь — город, который греки называли Новым Римом, а османы — просто «Стамбул», исказив греческое «стин полин», что значило «в город». Мехмед смотрел туда, где за слоями дождя и тьмы угадывались стены — стены, построенные императором Феодосием, стены, которым не страшны были ни время, ни землетрясения, ни армии. Пять километров камня, скрепленного свинцом и кровью. Пять километров, которые отделяли его от бессмертия.       Он вернулся в шатер. Вытер лицо рукавом. Подошел к столу. — Вот что, — сказал он. — Завтра с первым азаном. Завтра, когда муэдзины выйдут на минареты и запоют «Аллаху акбар», мы начинаем. Сперва башибузуки. Пусть сдохнут тысячами — мне не жаль. Они заполнят ров своими телами. Они притупят мечи защитников. Они потратят их стрелы и их силы. Когда ров будет полон — анатолийские корпуса. Корпус Караджи-бея пойдет на ворота Святого Романа. Корпус Исхака-паши — на бухту Золотой Рог, где стены ниже. Третий корпус, Махмуда-паши, — в центр. Три потока. Три молота. И когда греки подумают, что это все, когда они кинут все резервы на эти три направления… — Янычары, — закончил Раду. — Янычары пойдут на северные сектора. На Харисийские ворота. — Да. Туда, где стена починена сосновыми бревнами. Твои наблюдатели доложили: бревна гниют. Дожди сделали свое дело. Одно попадание тяжелой бомбарды — и они вывалятся внутрь, как гнилые зубы. И тогда мы войдем.       Мехмед взял со стола кувшин с водой, налил в глиняную чашу, выпил. Кадык его ходил ходуном. — Никакого отступления, — сказал он, поставив чашу. — Я не дам сигнала к отступлению. Ни барабана, ни трубы, ни флага. Никто не повернет назад, потому что поворачивать назад будет некуда. Третьего берега нет. Есть только стены. Или мы берем их завтра, или мы все остаемся под ними навсегда.       Он обвел взглядом всех. От старых беев из Анатолии, чьи бороды седы, как зимний снег, до молодых ага, чьи усы еще не знали седины. — Вы свободны. Готовьте людей. Молитесь. Каждый — своему богу. Ибо завтра, когда солнце встанет над этим проклятым городом, мы либо войдем в него как хозяева, либо не увидим заката.       Один за другим командиры вышли из шатра. Последним задержался Раду. У самого выхода он обернулся. — Валахи говорят, мой султан, что удача — это когда подготовка встречается с возможностью. — Валахи говорят так, потому что сами не берут городов штурмом, — усмехнулся Мехмед, но усмешка его была не злой. — Иди. Отдыхай. Завтра мы покажем тебе, как это делают османы.       Шатер опустел. Остались только карта, дрожащее пламя фонаря и молодой султан, который смотрел на северную стену, которой даже не было видно из-за кожи шатра. Но он ее видел. Он видел каждую башню, каждую амбразуру, каждую трещину в камне. Он видел этот город во сне и наяву — с детства, с тех пор, как его, мальчишку с живыми черными глазами, привезли к этим стенам, и отец, султан Мурад, сказал: «Посмотри. Это город, который мы не можем взять. Но ты — возьмешь». — Завтра, — прошептал он в пустоту. — Завтра я приду за тобой.

***

      Рассвет пришёл не как обычно розовым и нежным, а тусклый как больной, выползший из грязной постели. Небо над Константинополем было свинцово-серым и тяжёлым. Тучи висели так низко, что казалось, до них можно дотронуться рукой. Ветер стих — странно, неестественно, будто даже природа затаила дыхание перед тем, что должно было случиться.       И в этой тишине, разрывая ее на части, запел муэдзин.       Голос его — высокий, пронзительный, чистый, как клинок из дамасской стали — поплыл над лагерем, над Босфором, над стенами, над тысячей лет христианской истории. «Аллаху акбар. Аллаху акбар. Ашхаду алля иляха илля-ллах». Сотни голосов подхватили его с других минаретов — временных, построенных из бревен и палаток, но от этого не менее священных. Земля задрожала от тысячи барабанов и медных труб. Лагерь проснулся зверем — огромным, голодным, раненым зверем, который знал, что это его последняя охота.       Мехмед уже был в седле. Белый арабский жеребец, подарок мамлюкского султана, фыркал и бил копытом, чуя настроение всадника. Султан надел доспехи — не парадные, с золотой насечкой, а боевые, потемневшие от времени и походов. Кольчуга из дамасской стали, поверх нее — пластинчатый доспех с медными заклепками. Шлем — высокий, с шишаками и наносником, украшенный пучком конских волос. На левой руке — круглый щит, обтянутый кожей носорога. На поясе меч.       Он выехал на холм, откуда открывался вид на стены. Рядом, чуть позади, держался Раду — в своем потертом кожаном доспехе, с валашской саблей на боку. Младшие командиры разъехались по своим участкам, и теперь на холме остались только султан, визирь и дюжина телохранителей в белых чалмах. — Первый час, — сказал Раду, глядя на небо. — Башибузуки готовы.       Мехмед кивнул. Он поднял руку — и опустил. И они пошли.       Башибузуки — пестрая, разноязыкая толпа, сброд со всех концов империи и из-за её пределов. Туркмены, курды, арабы, цыгане, беглые сербы, венгры, продавшие душу за золото, албанцы, не помнившие отцов. Без доспехов — многие даже без рубах, голые по пояс, с раскрашенными синей краской телами. С оружием кто чем богат: сабли, копья, топоры, кинжалы, кистени, просто заточенные колья. Они несли лестницы — длинные, тяжелые, склепанные из неструганых досок. Они несли фашины — вязанки хвороста, чтобы бросать в ров. Они шли без строя, без порядка, без надежды выжить. Но они шли.       Их было восемь тысяч и им предстояло умереть.       Защитники Константинополя увидели эту лавину за полтора полета стрелы. Сначала послышался гул — низкий, нарастающий, как от приближающегося стада. Потом земля задрожала от топота тысяч ног. Потом из утренней дымки выступили первые ряды — оборванные, дикие, с пеной у рта. Некоторые были пьяны — им дали водки, чтобы заглушить страх. Другие шли под контролем других веществ— их зрачки были расширены, как у кошек в темноте. Третьи шли трезвыми — и это были самые страшные, потому что они знали, куда идут, и всё равно шли.       И стены ожили.       Сначала заговорили арбалеты. Тысяча арбалетов, может, полторы — генуэзские наемники, лучшие арбалетчики в мире, стояли на зубцах и спокойно, будто на охоте, выбирали цели. Щелчок — и стальной болт пробивает грудь. Щелчок — и человек падает с лестницы. Щелчок — и еще один. Они не торопились. Их учили, что скорость убивает, а точность — живет.       Потом заговорили луки — греческие, венецианские, даже какие-то английские, оставшиеся со времен крестовых походов. Стрелы сыпались дождем — не таким густым, как арбалетные болты, но более частым. Башибузуки падали. Они падали десятками, сотнями. Ров, который был сухим и пустым, начал заполняться телами. — Первая лестница упала, — прокомментировал Раду. — Вторая — тоже. Третья — держится. Греки сбрасывают крюки, пытаются опрокинуть. Нет, опрокинули. Четвертая лестница… — Я вижу, — оборвал Мехмед. Глаза его были прикованы к стене — к тому месту, где башибузуки, переступая через трупы, всё лезли и лезли. Они уже добрались до рва. Теперь они сбрасывали в него фашины — прямо на тела убитых, чтобы те служили мостом. Сверху на них лили кипящую смолу — черную, густую, пузырящуюся. Крики были такие, что, казалось, их слышно за тысячу километров.       Два часа. Два часа непрерывной бойни. К восьми утра от восьми тысяч башибузуков осталось меньше трех. Ров был заполнен почти доверху — телами, фашинами, обломками лестниц, щитами. По этой страшной насыпи уже можно было идти почти без помех. — Довольно, — сказал Мехмед. — Убирай их. Пусть идут анатолийцы.       Рог протрубил отступление — не для башибузуков, для них отступления не было, они отходили сами, пока могли. Рог звал следующие корпуса. И они пришли.       Анатолийцы — это уже не сброд. Это армия. Спокойные, суровые люди в стеганых халатах и островерхих шлемах. С длинными копьями и круглыми щитами. С барабанами, которые били ритм — медленный, тяжелый, похоронный. Их вели беи — старые вояки, прошедшие Сербию и Венгрию, знавшие цену крови и стали.       Они ударили в три потока, как и планировалось.       Основные силы — корпус Караджи-бея, десять тысяч копий — обрушились на ворота Святого Романа. Это было самое сильное место в обороне — и самое укрепленное. Император Константин лично стоял там, в полном доспехе, с мечом в руке. Ему было сорок девять лет — возраст для императора не старый, но для солдата почтенный. Он дрался в первом ряду — не как правитель, а как простой воин, и это вдохновляло защитников больше, чем любые молитвы. — Император в центре, — сказал Раду, глядя в подзорную трубу — медную, итальянской работы, один из трофеев прошлой войны. — Он дерется. Я вижу его пурпурные сапоги. У него меч в одной руке и щит в другой. Архонты вокруг него — человек тридцать, не больше. Они окружены, но держатся. — Генуэзец? — спросил Мехмед. — Джустиниани? — Слева. У башни. Он ведет своих арбалетчиков. Сейчас перегруппировывается. Умный сукин сын, этот генуэзец. Он не лезет в мясорубку, он организует оборону. Снимает людей с одного участка, перебрасывает на другой. Так мы не продавим. — Продавим, — жестко сказал Мехмед. — У них нет резервов. У них есть только эти люди. Мы можем терять десятерых за одного. У нас их десять тысяч. У них — нет.       Но время шло. Анатолийцы не могли взять стену. Они доходили до гребня, сталкивались с защитниками, рубились — и откатывались назад, оставляя убитых. Ров, уже заполненный фашинами и телами, теперь добавлялся кровью — она текла по камням красными ручьями, смешиваясь с водой, с жидкой грязью, с остатками кипящей смолы.       Одиннадцать часов. Одиннадцать тридцать. Полдень приближался неумолимо, как приговор. — Пора, — сказал Мехмед. — Янычары.       Он развернул коня и поскакал к северным секторам. Раду — за ним. Десять телохранителей — за Раду. Янычары ждали.       Они стояли в молчании — три корпуса, двенадцать тысяч лучших воинов Османской империи. В белых войлочных колпаках, свисающих на спину — символ рукава святого Хаджи Бекташа, покровителя корпуса. В красно-желтых кафтанах, скроенных так, чтобы не стеснять движений. С ятаганами — длинными, изогнутыми, смертоносными. С топорами на длинных топорищах — для рубки стен. С арбалетами — для стрельбы с близкой дистанции.       Они не орали, не били себя в грудь, не призывали Аллаха. Они стояли и смотрели на султана.       Мехмед проехал вдоль строя. Медленно, давая каждому себя разглядеть. Вот он, их повелитель — молодой, жесткий, в залитых кровью доспехах (не его кровью — башибузуков), с глазами, горящими как угли. Он не произнес речей — они не нужны были янычарам. Они служили не за речи. Они служили за дело. — Тройная плата, — сказал Мехмед громко, так, чтобы слышали все. — Три дня грабежа. Весь город — ваш. Каждый камень, каждая монета, каждая женщина. И мое уважение — навечно.       Он повернулся к стене. К Харисийским воротам. — Вперёд.       И они пошли. Не бегом. Не криком. Спокойным, тяжелым шагом — шагом людей, которые знают, что идут на смерть, но не боятся её. Барабаны били ровный, как сердцебиение, ритм. Зурны выли высоко и жалобно, как женщины на похоронах. Сзади, на холме, заиграли трубы — не для них, для защитников, чтобы сломать их волю.       Защитники на северной стене видели эту надвигающуюся стену белых колпаков. Они устали. Они дрались пять часов без перерыва. Их стрелы кончались. Их мечи затупились. Их руки дрожали от напряжения. А тут — свежие силы. Элита. Двенадцать тысяч человек, которые никогда не отступали.       И стена дрогнула.       Буквально. Физически. Каменная кладка, скрепленная свинцом и временем, пошла трещинами там, где в нее ударили тяжелые бомбарды три дня назад. А потом — хуже. Участок у Харисийских ворот, где греки чинили стену сосновыми бревнами из-за нехватки камня, начал выпучиваться наружу. Бревна, промокшие от дождей, разбухшие и трухлявые, не выдерживали веса камней над ними.       Янычары заметили это. Их командир — огромный чернобородый мужчина по прозвищу Курт, Волк — указал ятаганом на бугрящуюся кладку. — Туда! — заорал он. — Туда бейте!       Передние ряды янычар бросились к этому месту. Они не ждали лестниц. Они лезли по телам, по камням, по обломкам. Арбалетчики на стене стреляли в упор — болты пробивали кафтаны и кольчуги, янычары падали, но следующие лезли поверх них.       И стена сдалась. Бревна вывалились внутрь — сначала одно, потом два, потом целый пучок. Каменная кладка рухнула с грохотом, похожим на раскат грома. Облако пыли, известковой и едкой, взметнулось к небу. Когда пыль осела, открылась брешь — шириной в десять шагов, высотой в человеческий рост. Через нее был виден город — дома, улицы, церковные купола, и люди, бегущие в панике.       Прорыв.       Курт Волк прыгнул в брешь первым. За ним — еще пятьдесят янычар. Их встретили византийские архонты в синих плащах — императорская гвардия, последняя надежда Константина. Рубились в узком проходе так плотно, что мертвые не падали — их зажимали живые. Ятаганы крошили щиты. Топоры ломали шлемы. Кровь заливала каменный пол.       Но янычар было больше. Их было много. И они были свежими. — Они прорвались! — крикнул Раду так громко, что охрип. — Мой султан, они прорвались!       Мехмед смотрел. Он не улыбался. Он вообще не показывал эмоций. Только жилка на виске пульсировала — быстро, как счетчик, отсчитывающий мгновения до бессмертия. — Вторая линия, — сказал он. — Третья. Все. В город.

***

      Внутри стен царил ад. Узкие улицы Константинополя, петляющие между домами, чьи балконы почти смыкались над головой, превратились в кровавые каньоны. Янычары текли по ним, как расплавленный металл, сметая все на своем пути. Греки отступали к центру — к храму Святой Софии, к императорскому дворцу, к последней линии обороны, которой уже не существовало.       Император Константин, узнав о прорыве на севере, бросил свой пост у ворот Святого Романа и поскакал к месту катастрофы. Он успел. Он встал во главе отступающих архонтов и попытался организовать контратаку. Пурпурные сапоги мелькали в пыли и дыму. Императорский меч, украшенный рубинами, рубил так же хорошо, как любой другой — возможно, даже лучше.       Но людей у него было слишком мало. Сотня против тысяч. Смелость против обреченности.       Генуэзец Джустиниани — тот самый, который пятьдесят три дня вдохновлял оборону — получил стрелу в грудь. Не в щит, не в плечо. В грудь. Легкие доспехи не спасли. Он упал, и его понесли к гавани, к кораблям. Когда крик «Джустиниани ранен!» пронесся вдоль стены, строй защитников дрогнул. А потом — побежал.       Сначала побежали генуэзцы — за своим раненым командиром. Потом — венецианцы, чей адмирал решил, что лучше сохранить корабли для будущих битв. Потом — греки, которые поняли, что остались одни.       Император Константин, оставшись с горсткой архонтов у ворот, снял все знаки отличия — сбросил пурпурный плащ, сорвал с шлема драгоценные камни. Он хотел умереть как солдат, не как император. И он умер.       Кто-то из янычар — молодой парень из Бурсы, имя которого история не сохранила — зарубил его в толчее у ворот. Не узнал. Не понял, кого убил. Просто ударил ятаганом в ответ на удар мечом. Император Палеолог упал в кучу тел — без шлема, с золотыми орлами на сапогах, с окровавленным мечом в руке. Его нашли только вечером, когда стихли крики.       Султан Мехмед въехал в город через пролом в северной стене, когда солнце уже клонилось к закату. Белый жеребец ступал осторожно — камни были скользкими от крови. В ноздри бил смрад горелого дерева, паленой плоти, ладана из разграбленных церквей и чего-то еще — сладковатого, приторного, похожего на запах цветущего миндаля. Это пахла смерть. Или история.       Он спешился у ворот Святого Романа. Наклонился, взял горсть земли — черной, перемешанной с пеплом и кровью — и поцеловал её. Потом выпрямился и пошел вперед пешком, ведя коня в поводу. Телохранители остались на почтительном расстоянии.       Раду догнал его у колонны Константина, мраморной, изъеденной временем, с трещинами, которые помнили IV век. — Повелитель, — сказал визирь, переводя дух. Он был весь в пыли, губы пересохли, глаза покраснели от дыма. — Город взят. Сопротивление прекращено там, где люди не перебиты. Мы контролируем все ворота, все башни, гавань. Император Константин… — Что с ним? — Мехмед даже не обернулся. — Нашли у ворот. В куче тел. Без шлема, без знаков отличия. Кто-то из янычар снял с него плащ. И сапоги, прости… сапоги с золотыми орлами пропали.       Мехмед остановился. Закрыл глаза. — Он мог сдаться. Я предлагал ему мир. Целый Пелопоннес. Морею. Все греческие земли до Коринфа. Он отказался. Потому что был императором. — Пауза была долгой. Ладанный ветер шевелил волосы султана. — Найти тело. Похоронить как царя. Я не знаю, где здесь их хоронят — спроси у греков. Найди место. Пусть покоится как воин, раз не захотел как слуга.       Раду кивнул. Записал на дощечке — у него была привычка записывать приказы, чтобы не забыть. — Город, мой султан. Что с городом?       Мехмед открыл глаза. Перед ним, через площадь, возвышался храм Святой Софии — София, Божественная Мудрость, чудо света, которое строили десять тысяч человек пять лет. Его купол, казалось, парил в воздухе — не опираясь на стены, а вися над ними, как благословение. Сейчас из храма доносились крики — янычары уже добрались и туда, искали сокровища, заложников, женщин. — Завтра, — сказал Мехмед, глядя на купол. — Завтра мы остановим грабеж. Я не буду милосердным — янычары ждали добычи три года. Я дам им грабить сегодня и завтра. Но послезавтра — всё. Опустевший город не станет столицей. Нам нужны люди. Мы оставим греков — тех, кто выжил. Скажем им: «Вы свободны. Возвращайтесь к своим домам. Платите налоги. Молитесь кому хотите». И они привыкнут. — Поверят? — Нет. Но привыкнут, — Мехмед усмехнулся — впервые за долгое время. Усмешка была кривой, усталой, но в ней чувствовалась уверенность. — Я не завоевал Константинополь, Раду. Я его убил. Отныне и навсегда этот город называется Стамбул. И мы родим его заново — на костях, на крови, на обмане. Он будет самым прекрасным городом в мире. Самым могучим. Самым богатым. Клянусь Аллахом, своим мечом и жизнью — я построю империю, какой не видел этот мир.       Он сделал шаг. Потом еще один. И пошел к храму — медленно, спокойно, как хозяин, возвращающийся в свой дом после долгой отлучки.       Стамбул, еще пахнущий пожарами и смертью, затихал у его ног.       Солнце садилось за Босфором, окрашивая небо в цвет крови и меди. На стенах Константинополя — нет, Стамбула — уже поднимали зеленые знамена Османов. А на западе, там, где кончалась Европа и начиналась неизвестность, палачи истории снимали с петель тысячелетнюю Византию и записывали в графе «причина смерти»: «Завоевание султаном Мехмедом II»