Часть 25

***

      Лале смотрела на себя в зеркало, деревянным гребнем расчёсывая длинные слегка волнистые волосы. Маслянистое пламя свечей, отражаясь в тёмной глубине зеркала, придавало её коже тёплый, медовый оттенок, но не могло скрыть усталости, затаившейся в уголках глаз. Она дотронулась до лица — оно было таким же гладким и молодым, словно время, остановившееся в этих покоях, пощадило её черты. Фигура... Тело, конечно, изменилось: оно подарило Лале троих детей и не могло оставаться прежним. Она была слишком худой — после времени в темнице она так и не смогла набрать вес, но растяжки на животе и груди навечно остались с ней, белые, извилистые, как высохшие русла рек. — Может поэтому?.. — шёпотом произнесла она, утягивая свободную рубашку на талии. Голос прозвучал глухо, почти растворившись в густых сумерках комнаты, где тени от резного карниза ложились на пол длинными, дрожащими пальцами.       Она думала, почему... Почему Мехмед предпочёл других девушек ей. Она родила ему двоих сыновей и одну чудесную дочь, и в наследниках он не нуждался. Да и вообще она думала, что у них всё будет по-другому. Что он будет приходить не только по обязанности, что между ними останется та странная, робкая нежность первых месяцев, когда он смотрел на неё так, будто видел впервые в жизни. — Лале-хатун, дети уснули.       В покои зашла Зара. Тонкая фигурка служанки скользнула в полумрак бесшумно, как тень. На ходу она зажигала свечи на стенах, и одно за другим вспыхивали маленькие острые пламена, выхватывая из темноты персидские изразцы на камине и выцветшие узоры ковра. Зара подбросила пару поленьев в камин — те весело затрещали, выбросив облако искр, и по комнате разлилось долгожданное тепло. — Что-то ещё нужно? — Нет, Зара, можешь идти отдыхать. Я тоже скоро лягу.       Служанка поклонилась и вышла, тихонько притворив за собой тяжёлую дверь. Лале снова осталась одна. Зеркало напротив теперь казалось ей не просто вещью, а молчаливым свидетелем, который помнил её другой — той, кто ещё верила, что родить наследника достаточно, чтобы удержать сердце мужчины.       Она провела ладонью по столешнице, собираясь погасить свечи, но замерла, глядя на отблески огня в полированном дереве. В наступившей тишине слышно было только, как потрескивают угли в камине да где-то далеко, за толщей стен, перекликаются янычары.       Девушка вышла на балкон. Прохлада ранней весны ударила в лицо, обжигая щёки и заставляя глаза слезиться. Ночной воздух был прозрачен и чист, полон терпкого запаха набухающих почек и сырой земли. Где-то там, в другой части дворца, которой даже не было видно за высокими стенами и чередой куполов, её муж, любимый её сердцу, возможно, спал с другой девушкой на одной кровати. Лале вцепилась пальцами в каменные перила, чувствуя, как холод проникает в кости, смешиваясь с тем ледяным комком, что давно поселился в груди.       Она даже не услышала, как дверь её покоев раскрылась. Тишина поглотила скрип петель, а ветер заглушил шаги. Кто-то подошёл сзади, и она ощутила неожиданное тепло: плечи накрыло лёгкое покрывало из овечьей шерсти, пахнущее деревом и дымом. Лале вздрогнула, сердце на мгновение остановилось, а затем забилось где-то у горла. — Не волнуйся, это я...       Голос — низкий, спокойный, до боли знакомый — заставил её резко обернуться. Перед ней стоял её Мехмед. Таким она любила его больше всего — в простых одеяниях без парадной султанской одежды и тюрбана, с слегка растрёпанными волосами. Лунный свет очерчивал его силуэт, делая почти призрачным, но живое тепло исходило от него, разгоняя весеннюю стылую мглу.       Она дотронулась до его лица, провела рукой по бороде — короткой, мягкой, чуть влажной от ночной сырости, — словно проверяя, насколько он реален. Пальцы дрожали, но она не могла оторвать их от родных черт. — Я думала, ты с наложницей... — слова вырвались шёпотом, в котором смешались и боль, и облегчение, и ещё что-то, чему она боялась дать имя. — Ты-то откуда знаешь, красота моя... — он усмехнулся уголком губ и привлёк её к себе. Широкие ладони легли на спину, прижимая так крепко, будто боялся, что она растворится в ночи.       Лале обняла его в ответ — так крепко, что заболели пальцы, прижимаясь лицом к мужской груди, слушая стук его сердца. Размеренный, сильный, живой. Он был здесь. С ней. А не там, за тёмными стенами гарема. — Все требуют от меня, чтобы я произвёл ещё наследников... — его голос звучал глухо, где-то над её макушкой. — Чтобы отстали, я пригласил девочку к себе. Пусть ночь поспит на хорошей кровати. А Раду и Гюль-хатун подтвердят, что девушка провела со мной ночь.       Лале подняла лицо, всматриваясь в его глаза. В их глубине она не увидела лжи — только усталость, заботу и ту самую нежность, которую так боялась потерять. Она поняла всё без слов: игру, которую он вынужден вести ради неё, риск, на который идёт, обманывая гарем и придворных. — Мехмед... — её голос сорвался, и она уткнулась обратно ему в грудь, чтобы он не увидел навернувшиеся на глаза слёзы. Она плакала не от обиды — от облегчения, от осознания, что её любовь не была безответной, что он всё так же бережёт её, как в первые дни их счастья.       Ветер шевелил край покрывала, но Лале больше не чувствовала холода. Только его руки, его дыхание, его сердце, бьющееся в унисон с её собственным. Над дворцом медленно плыла луна, освещая две фигуры, сомкнувшиеся в объятии на узорчатом балконе, и ночь вокруг казалась уже не такой холодной и бесконечной. — О Всевышний, прости, прости, прости. — девушка замотала головой, и крупные слезы, сверкнув в лунном свете, скатились по щекам. — Как я могла подумать о тебе такое? — Да что тебе ещё оставалось? — голос Мехмеда был тихим, в нём не было упрёка — только усталая, всепрощающая нежность. Он коснулся губами её лба. — Пойдём внутрь.       Они зашли в покои, где догорающий камин ещё отбрасывал на стены дрожащие оранжевые блики. Мехмед помог Лале сесть на кровать, заботливо накрыл её тем самым покрывалом из овечьей шерсти, которое принёс на балкон, а сам лёг поверх на её колени, вытянув длинное тело вдоль покрывала. Девушка ласково улыбнулась, зарывшись пальцами в тёмные, чуть вьющиеся волосы мужа. Так она соскучилась по этой близости — по тому, что он просто лежит рядом, тяжёлый и родной, по тому, как его дыхание становится ровным и глубоким под её прикосновениями, по тому, как мир за окнами перестаёт существовать. — Родная моя... — прошептал он, блаженно закрыв глаза. Тени от камина играли на его лице, делая его то совсем молодым, почти мальчишеским, то вдруг прорезая в нём ту жёсткость, что появлялась в часы совета. — Я так боюсь за тебя, за наших детей. Я вынужден. — Я понимаю, Мехмед. — её пальцы продолжали гладить его волосы, спускаясь к вискам, к шее, туда, где билась жилка в такт сердцу.       Он резко поднялся и сел перед ней на колени, опершись руками о край кровати. Его лицо было слишком обеспокоенным — в глазах застыла та тяжесть, которую она видела лишь раз, когда он вернулся с поля битвы, потеряв лучшего друга. Сейчас эта тяжесть была другой — не от крови войны, а от того, что он задумал в тишине своего разума. — Я не про это. Я про Ахмеда. Если кто вдруг бунт поднимет против меня — он сядет на трон. Нурай добьётся этого. — Но он же ребёнок... — Лале искренне не понимала, к чему клонит Мехмед. В голосе её прозвучало недоумение, смешанное с тревогой, которая уже начинала пульсировать где-то в груди. — Ребёнок рано или поздно вырастает. В ближайшее время будет издан мой указ... — он закрыл руками лицо и склонился к девушке, словно в молитве, касаясь лбом её колен. Голос его стал глухим, приглушённым, будто каждое слово давалось с болью. — После того как кто-либо станет во главе султаната, он будет обязан убить всех своих братьев во избежание бунтов. После издания Ахмед будет убит, Нурай лишится статуса и будет сослана. Мне и нашим детям никто не помешает.       В покоях стало тихо. Так тихо, что слышно было, как потрескивают последние угли в камине, как где-то за стеной скрипнула половица под шагом ночной служанки, как её собственное сердце — сначала гулко, потом часто-часто — забилось в горле.       Лале была не глупа. Она быстро сложила всё в голове, и её сердце упало куда-то ниже пупка, в самую бездну, где не было ни слов, ни мыслей — только ледяной ужас. Она вскочила с кровати так резко, что покрывало сползло на пол, а свечи на прикроватном столике замигали, едва не погаснув. Босые ноги ступили на холодный мраморный пол, но она не чувствовала холода — только пульсирующую в висках кровь. — А как же наши сыновья? — голос её сорвался на крик, которого она сама от себя не ожидала. Она обернулась к Мехмеду, и в глазах её стоял тот самый ужас, который он, наверное, видел лишь однажды — когда она выходила из темницы бледной тенью. — Мустафа? Баязид? Сын Нурай — он ребёнок, он почти ровесник Баязида. Ты переживёшь смерть ребенка, брата твоего? А ты переживёшь момент, когда наш с тобой сын убьёт другого?       Она стояла перед ним, вся дрожащая, в простой рубашке, с распущенными волосами, упавшими на плечи, и в ней сейчас не было ни покорной хатун, ни матери, привыкшей подчиняться воле султана. Она была женщиной, которая смотрела в лицо самой страшной правде, какую только может узнать мать: правде о том, что её дети, её кровь, её плоть могут стать убийцами друг друга по слову, написанному на клочке бумаги.       Мехмед медленно поднялся с колен. Он был выше неё, шире в плечах, но сейчас, в колеблющемся свете догорающих свечей, он казался почти сломленным. Он протянул к ней руки, но Лале сделала шаг назад — не от страха перед ним, а от страха перед тем, что он задумал. — Я не для того носила их под сердцем, не для того ночами не спала, чтобы... — голос её прервался, и она прижала ладонь ко рту, сдерживая рвущиеся наружу рыдания.       В комнате повисла тишина — тяжелая, почти осязаемая, как предгрозовой воздух перед бурей.       Мехмед стоял неподвижно, глядя на неё. Его руки, протянутые к ней, медленно опустились. В глазах отражалась мука — та самая, которую он пытался спрятать за словами о государстве и порядке. Сейчас маски сорвались, и перед Лале стоял просто мужчина, который только что сказал своей женщине то, о чем боялся думать сам. — Лале... — тихо позвал он, делая осторожный шаг вперёд. — Подойди ко мне.       Она мотнула головой, всё ещё прижимая ладонь ко рту. Слёзы текли по её щекам, и она не вытирала их — пусть текут, пусть видит. Ей вдруг стало всё равно на то, что перед ней султан, на то, что слова, сказанные сейчас, нельзя будет забрать обратно. — Ты хочешь, чтобы наши дети стали убийцами? — её голос дрожал, но звучал твёрже, чем она сама ожидала. — Чтобы Баязид, который не может ударить муху, взял меч и вошёл в комнату, где спит его брат? Или чтобы Мустафа, который называет Ахмеда своим другом, задушил его собственными руками? — Не смей! — голос Мехмеда сорвался, эхом отразившись от высоких стен покоев. Он никогда не повышал на неё голос. Никогда. Лале вздрогнула, но не отступила. — Не смей рисовать мне эти картины! Думаешь, я не вижу их каждую ночь? Думаешь, я сплю спокойно?       Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте было столько усталости, что Лале на мгновение забыла о своём гневе. Она увидела тёмные круги под его глазами, которые раньше не замечала, увидела, как осунулось его лицо, как глубоко залегли морщины на лбу — не от возраста, от дум. — Я ночами не сплю, — продолжил он уже тише, почти шёпотом. — Смотрю в потолок и считаю... Сколько их будет? Сколько матерей будут проклинать меня? Сколько детей умрут, потому что я не решился раньше? Нурай не успокоится, Лале. Ты знаешь её. Она будет толкать Ахмеда к трону, пока он не поверит, что это его право. А если все увидят во мне слабину... — он замолчал, сжав челюсти так, что желваки заходили под скулами.       Лале медленно опустилась на край кровати, потому что ноги больше не держали её. Она смотрела на мужа и видела то, чего не замечала раньше: как сильно он изменился за последние месяцы. Плечи, всегда расправленные, теперь чуть сутулились. Взгляд, который она помнила живым и горячим, стал тяжёлым, потухшим. — А если это будет не Ахмед? — спросила она тихо. — Если кто-то другой поднимет бунт? Ты убьёшь всех, кто может сесть на трон? А потом их детей? А потом детей их детей? Где остановится этот закон, Мехмед?       Он подошёл к ней и опустился на колени. — Я пытался найти другой путь, — сказал он, глядя ей в глаза снизу вверх. — Советовался с улемами, с визирями. Все говорят одно: империя не переживёт междоусобицы. Ты знаешь, что было до меня? Братоубийственные войны, которые длились десятилетиями. Анатолия горела, Румелия стонала, простые люди бежали из своих домов. Янычары подняли бунт и чуть не убили тебя, лишь бы вернуть отца на трон. Я не хочу этого для наших детей. — И поэтому ты хочешь, чтобы они убили друг друга сейчас, пока они ещё дети? — горько усмехнулась Лале. — Я хочу, чтобы жили мои сыновья от тебя, — выдохнул Мехмед. В его голосе была такая боль, что у Лале перехватило дыхание. — Я эгоист, Лале. Я знаю. Но я не переживу, если на трон сядет Ахмед, а Нурай будет править вместо него. Она уничтожит тебя. И наших детей. Ты знаешь это не хуже меня.       Лале закрыла глаза. Она знала. Знала Нурай — ту, что плела интриги с первого дня, ту, что никогда не прощала обид, ту, что смотрела на неё, Лале, с такой ненавистью, что воздух между ними, казалось, закипал. Если Ахмед станет султаном... она даже думать не хотела, что тогда будет. — А если мы уедем? — слова сорвались с губ прежде, чем она успела их обдумать. — Возьми нас, увези в Бурсу, в Манису куда угодно. Пусть Баязид растёт вдали от дворца, пусть не знает этого трона, этой крови... — Ты сама не веришь в то, что говоришь, — тихо ответил Мехмед. — Баязид — мой сын. Первый сын. Даже если я увезу его, найдутся те, кто пойдёт за ним. Всегда найдутся. И тогда война будет неизбежна. Ты хочешь, чтобы наши сыновья встретились на поле боя взрослыми мужчинами, с армиями за спиной? Чтобы гибли тысячи, десятки тысяч, а потом один из них всё равно убил другого?       Лале молчала. Она знала, что он прав. Знала, но принять не могла. — Я не хочу быть матерью убийцы, — прошептала она. — И не хочу быть матерью мёртвого сына.       Мехмед взял её руки в свои. Они были холодными, и он начал согревать их, поднося к губам, дыша на них, целуя пальцы один за другим. — А я не хочу быть султаном, который смотрит, как его семью разрывают на части, — ответил он. — Но кто-то должен принимать эти решения. И этот кто-то — я.       Он помолчал, собираясь с мыслями. — Указ будет издан, — сказал он твёрже. — Но не завтра. И не послезавтра. У нас есть время. Может быть, годы. Я хочу, чтобы ты знала: я не приму это решение один. Я хочу, чтобы мы вместе... чтобы ты была рядом. Потому что без тебя я...       Он не договорил. Не смог. Просто опустил голову ей на колени, как совсем недавно, когда всё было хорошо, когда не было этого разговора, не было указа, не было призрака смерти, стоящего между ними.       Лале смотрела на его тёмную макушку, на широкие плечи, которые содрогались от беззвучного дыхания, и чувствовала, как гнев уходит, оставляя место чему-то другому. Не смирению — нет. Просто пониманию, что они оба в ловушке, и выбраться из неё можно только ценой, которую ни один из них платить не готов.       Она запустила пальцы в его волосы — медленно, успокаивающе, как делала это сотни раз. Он вздохнул, и его тело расслабилось, будто только сейчас, в этом прикосновении, он позволил себе отпустить хоть часть тяжести. — Мехмед, — позвала она тихо. — М? — Когда наступит время... не заставляй меня выбирать между нашими детьми. Потому что я не смогу. И ты не сможешь.       Он поднял голову. В его глазах стояли слёзы — она видела их словно впервые. Мехмед, султан, повелитель, плакал и не пытался скрыть — Клянусь тебе, — сказал он, и голос его дрожал. — Клянусь Аллахом и всем, что мне дорого. Я найду другой путь. Или я сломаюсь, пытаясь его найти. Но я не заставлю тебя делать этот выбор.       Лале наклонилась и поцеловала его в лоб — долгим, тёплым поцелуем, каким целуют детей, прощая им то, что они ещё не понимают. — Тогда иди ко мне, — прошептала она, откидывая покрывало и приглашая его лечь рядом. — Сегодня ты мой. Только мой. Не султан, не повелитель. Просто мужчина, который любит меня. И которого люблю я.       Мехмед лёг рядом, прижимаясь к ней всем телом, утыкаясь лицом в её волосы, вдыхая знакомый запах, который всегда успокаивал его, возвращал домой, когда он терял себя в бесконечных заботах и войнах. — Ты пахнешь весной, — сказал он сонно, и его веки начали тяжелеть. — Отдохни, любимый, — ответила Лале, обнимая его и чувствуя, как постепенно уходит напряжение из каждой его мышцы.       За окном занимался рассвет. Бледно-розовые лучи пробивались сквозь узорчатые решётки балкона, ложась на пол золотистыми полосами. Камин догорел, но в комнате было тепло — от их тел, от их дыхания, от той тихой, измученной нежности, которая, казалось, могла удержать их над пропастью ещё немного.       Лале смотрела на спящего мужа, на его расслабленное лицо, на тени от ресниц, падающие на скулы, и думала о том, что этот человек, который сейчас выглядит таким беззащитным, завтра снова наденет тяжёлый плащ власти. Он будет принимать решения, от которых зависят тысячи жизней. Он будет балансировать между долгом и любовью, между империей и семьёй.       А она будет рядом. Потому что другого пути у неё не было. Потому что она выбрала его — и вместе с ним выбрала эту ношу. — Мы справимся, — прошептала она в темноту. — Должны справиться.       Мехмед во сне придвинулся ближе, и она почувствовала, как его рука обнимает её талию. Она улыбнулась — впервые за эту долгую, страшную ночь — и закрыла глаза.       Лале проснулась от приятного тепла на своей шее. Мехмед оставлял короткие горячие поцелуи на ключицах, приближаясь с каждой секундой к груди. Он понял, что она проснулась, и приподнялся, чтобы оставить ещё пару поцелуев на губах. — Ты что? — произнесла Лале, тихо смеясь. — А вдруг кто-то войдёт? — И что? Пусть полюбуются, как жену любить нужно. — Мужчина играючи укусил её за ушко. — Так соскучился...       Он был по-настоящему голоден. Он не хотел её тревожить всё это время, пока она восстанавливалась после вторых родов и темницы. Но больше терпеть он не мог. Долго смотрел, как она спала, как кожа на её груди иногда покрывалась мелкими мурашками, когда с окна врывался лёгкий ветерок.       Хотелось увидеть полностью. Его пальцы нашли край её сорочки. Он потянул ткань вниз медленно, почти неспешно, будто смакуя каждое мгновение. Утренний свет, пробивавшийся сквозь тяжёлые парчовые шторы, ложился золотыми полосами на её кожу, высвечивая мельчайшие изгибы и тени. Он видел, как поднимается и опускается её грудь от учащённого дыхания.       Он наклонился, заменяя взгляд поцелуем — сначала у основания шеи, где билась жилка, затем ниже. Его губы были сухими и горячими, от его прикосновений по её телу пробегала дрожь. Лале выгнулась, пальцами вцепившись в простыни, когда его губы коснулись её груди. Он словно пробовал её на вкус, запоминал заново, боясь, что этот миг может исчезнуть, как исчезали многие его сны за последние месяцы.       Лале запустила пальцы в его волосы — густые, чуть влажные после сна, — и потянула на себя, заставляя поднять голову. Их взгляды встретились. В его глазах горело что-то первобытное, голодное, но вместе с тем — безграничная нежность, от которой у неё сжималось сердце. — Ты что? — повторила она шёпотом, но в голосе уже не было и тени смеха. — Так соскучился, — повторил он, и эти слова прозвучали как исповедь.       Его руки скользнули под её спину, приподнимая, прижимая к себе вплотную. Сквозь тонкую ткань сорочки она чувствовала жар его тела, биение сердца — частое, сильное, как набат. Он провёл носом по её щеке, вдохнул запах волос — тот самый, который преследовал его в кошмарных снах, не давая забыть, ради чего он боролся. — Пусть смотрят, — прошептал он ей в губы, прежде чем накрыть их поцелуем. — Пусть завидуют.       Поцелуй был глубоким, тягучим, таким, после которого невозможно дышать. Лале застонала — тихо, сдавленно, чувствуя, как внутри разгорается огонь, который она считала потухшим навсегда. Он целовал её так, словно хотел выпить до дна, словно каждый миллиметр её губ был нужен ему, чтобы выжить.       Её руки блуждали по его спине, сжимая ткань рубашки, пока не нашли край и не скользнули под неё. Кожа под её пальцами была горячей, чуть влажной, мышцы напряжены. Она чувствовала каждый позвонок, каждый шрам — новый, которого раньше не было, — и сердце сжалось от боли. Что с ним делали, пока её не было рядом?       Но Мехмед не дал ей задуматься. Он отстранился только для того, чтобы рывком стянуть с себя рубашку и отбросить её куда-то в сторону, не глядя. Свет упал на его торс, и Лале увидела всё: старые шрамы, которые помнила, и новые. Она протянула руку, коснулась одного из них, и он перехватил её пальцы, поцеловал кончики. — Всё прошло, — сказал он тихо. — Я здесь. Ты здесь.       Он снова накрыл её своим телом, осторожно, словно она была из самого тонкого стекла. Но в этом движении не было слабости — только благоговение. Сорочка сбилась где-то на талии, и он стянул её, пока на ней не осталось ничего.       Теперь они лежали друг напротив друга — обнажённые, уязвимые, настоящие. Мехмед смотрел на неё долгим взглядом, водя кончиками пальцев по её животу, бёдрам, возвращаясь к груди, снова спускаясь. Каждое прикосновение было как вопрос: «Ты моя?», и каждое движение её тела навстречу — как ответ: «Твоя». — Так соскучился, — прошептал он в третий раз, и в этом шёпоте слышалось всё: месяцы разлуки, страх потерять, надежду, которая не умирала, и наконец — облегчение.       Он притянул её к себе, и она обхватила его, прижимаясь всем телом. Мир за окном перестал существовать. Не было ни гарема, ни служанок, ни дворцовых интриг. Было только двое — мужчина и женщина, — которые наконец снова стали одним целым спустя долгое время после разлуки.