Глава 10 Смирение

      Сколько времени она провела в гулкой тишине Анна не знала. Из-за толстых стен и тяжёлой отсыревшей двери, звуки извне не поступали в её камеру. Иногда она слышала крысиный писк и лёгкий шорох в углах, но твари пока не трогали её. Анна на ощупь нашла голую деревянную лавку и села на ней, прижав колени к груди. Голова слегка кружилась, пережитый страх и жестокость сестёр, когда они волоком тащили Анну, ожесточили девушку. Если бы она могла, то собственными руками удавила каждую ворону, посмевшую встать между ней и свободой. Отчаяние поминутно захлёстывало сознание, в такие минуты Анна упрямо твердила про себя, что они не посмеют. Они не могут удерживать её здесь, против воли, когда так близко находится семья Анны. Пусть мэтр Моро не знатен, но он уважаемый горожанин, золотых дел мастер, он не даст старшую дочь на растерзание. Но другой тонкий голосок твердил ей, что отец, так легко расставшийся с ней, да к тому же находящийся полностью под влиянием жены, не станет выручать Анну.       Слёз не было, даже от злости, сейчас она абсолютно сухими глазами всматривалась в темноту. Кое-какой свет поступал, так что девушка смогла различить очертания стола в углу у дальней стены. Анна обхватила руками ступни в простых шоссах, холод стоял такой, что он неизбежно заползал под кожу, выстуживая нутро и кости. Странно, что там наверху в самом разгаре было душное лето, но здесь в подземной тюрьме сырой и неприглядной, царил вечный холод. Вспомнился епископ и Анна со злостью сжала свои ноги и прикусила губу. Развратный старикашка! Захотел отведать её плоти? Что ему мешало найти себе другую девку? Зачем он присмотрел именно её? Анна в какой-то степени смирилась с тем, что ей суждено стать монахиней. Знакомство с книгами, умение читать и писать, всё это открыло для неё новый мир. Она видела себя учёной монахиней, возможно, со временем ей бы доверили преподавание, и тогда Анна получила бы возможность учить маленьких девочек. Некоторых монахинь приглашали в богатые дома, чтобы те обучали дочерей хозяев. Мэтр Моро сам учил Берту и Бертрана, но их соседи, например, приглашали монахиню для того, чтобы та преподавала девчонкам. Анна застонала, как раненный зверь. Всё порушилось, то о чём она успела намечтать за это время, обернулось прахом.       Красивое лицо епископа, его породистая стать и приятный голос, сейчас были отвратительны Анне. Она видела лишь худшее в нём, а от мысли, что пришлось бы делить ложе с подобным человеком, её начинало трясти. Лучше она заморит себя голодом в этой сырой дыре, лучше позволит истязать себя дурным монахиням, но не пойдёт к нему! Сейчас как никогда Анна ощущала своё сиротство, будь жива матушка, она бы уберегла дочь, не позволила бы злобным сёстрам назначить её дочерью для услужения. Матушка! Как часто по ночам Анна мечтала о её теплых, нежных руках, о чистом поцелуе перед сном, о никогда не познанной нежности. Она мечтала о матери, не зная ту и даже не представляя, как она могла выглядеть. Единственное, что Анна знала матушка была противоположностью коренастой и темноволосой Агнессе. А значит, можно было вообразить высокую бледнокожую женщину, даже не жену ювелира, а настоящую даму. Часто в лавку отца наведывались красавицы с тонкими лицами в дорогих одеждах и высоких головных уборах. Их лбы были высоки, брови тонки, а на изящных руках были надеты перчатки из тонкой кожи. Иногда спрятавшись, Анна подглядывала за такими посетительницами, которые платили не глядя и покупали только то, что желали сами. Мама могла быть такой!       Мысли о матери отвлекали от затхлого холодного воздуха, от голодного желудка и от пересохшего горла. Возможно, очень скоро они увидятся. Анна к смерти относилась легко. Из-за непобедимой юности смерть казалась чем-то далёким и в то же самое время лёгким. Если бы Анна спросили, какой она видит собственную кончину, то девушка ответила бы, что видит её быстрой. Просто более продолжительный сон, возможность встретиться с матерью. Там за пределами жизни, Анна смогла бы выплакать свои обиды, прижавшись к материнской груди, так что нет, смерть её не страшила, хотя и не было желания приближать кончину.       

***

      Послышались шаги и сварливые голоса, под дверью загорелась полоска света. Анна спустила ноги с лавки и нащупала скинутые сабо. Послышался щелчок открываемого замка, дверь со скрипом распахнулась и в камеру хлынул слишком яркий для привыкших к темноте глаз свет.       — Дальше я сама, — послышался сердитый голос приорессы Урсулы.       Анна зажмурилась, глаза жгло, и синие пятна поплыли на внутренней стороне век. Дверь закрылась, но свет никуда не делся, Анна осторожно приоткрыла глаза и увидела, что старая монахиня подошла к столу и опустила на него светильник. Девушка вновь зажмурилась, чтобы не видеть ненавистное лицо ехидной старушки. Можно было услышать, как мать-приоресса подошла к Анне.       — Открывай глаза, — заворчала монахиня.       Анна из упрямства продолжала жмуриться.       — Вот ослица! — воскликнула монахиня, без особой, впрочем, враждебности. — Ты и правда считаешь, что так избавишься от меня? И от всех тех, кто сторговал тебя его преосвященству?       Девушка опустила голову, глухая злоба, простив этой карги, становилась невыносимой. Анна уже размышляла не стоило ли напасть на приорессу с кулаками, как та продолжила говорить.       — Давай, давай, упрямься! Придёт настоятельница и тебя выпорют, может быть не раз. Я пока хочу с тобой миром сладить. Не хочешь посмотреть на меня?       Анна не хотела, она упрямо молчала, Урсула вздохнула.       — Конечно, он слишком старый. Да, Господь Всемогущий ему сорок лет, этому козлищу!       Сказанное стало таким неожиданным, что Анна вскинула голову и распахнула глаза. Матушка Урсула усмехалась.       — А ты и правда думала, что я бы хотела отдать тебя этому мужлану? — произнесла она с ничем не прикрытым презрением. — Нет, детка, ты была предназначена дофину или его брату на худой конец, только вот принцы не изъявили желания, а епископ весьма тобой увлёкся. Ну и сама понимаешь, — она пожала худенькими плечами.       — Вы из меня шлюху не сделаете! — выкрикнула Анна и с яростью посмотрела на монахиню.       Девушка сжала кулаки, если потребуется, она задаст этим хитрым монашкам. Сейчас ей казалось единственным спасением возвращение в родной дом. Если ей суждено прислуживать Берте и её муженьку, то так тому и быть, в домашней работе не было для неё секретов. А с зятем можно было бы поладить, в конце концов, лучше принадлежать одному мужчине, чем стать игрушкой для многих.       — Мы не сделаем, так жизнь постарается, — монахиня сложила на груди руки. — Ты пойми, для тебя иного пути нет. Если вздумаешь вернуться домой, то отец сам тебя выгонит, будь уверена. Твоя тётка очень старалась отгородить свою дочь от тебя, вы ведь как лебедь и ворона, такое соседство ни одной матери не понравится! И можешь отказать епископу, но тогда тебя отдадут кому-то совсем пропащему! — монахиня вздохнула. — А умирать в твои годы, ой как не хочется!       — Враньё! — Анна мотнула головой. — Я лучше умру, чем буду под вашу дудку плясать.       — Умереть всегда успеешь, дурочка, — мать-приоресса подошла к деревянному ложу и села рядом с девушкой, сухая почти птичья лапка схватила нежную руку. — Ты думаешь я твой враг, раз тебя сюда привела? Только вот я тебя спасала, если не я, то твоя мачеха не остановилась ни перед чем, она бы так же продала тебя, только не в святую обитель, а скажем в какой-нибудь бордель попроще. Лишь бы сделать свою драгоценную дочурку предназначенной для брака.       Анна отчего-то не отнимала руки, слова монахини казались ей одновременно и лживыми, и правдивыми. Слабо верилось, что Агнесса пошла бы на такое преступление или что отец бы позволил. Но в то же самое время Анна припоминала, как тётка любила Берту и как мэтр Моро был равнодушен к старшей дочери. Если бы Агнесса продала Анну в весёлый дом, то отец мог поверить, что непутёвая дочь сама захотела такой судьбы, отрёкся от неё и проклял. Такой слабый духом человек был способен на многое.       — Дома тебя не ждут, — раздался голос монахини, от неё исходил слабый запах старости, скрываемый под отдушкой из цветочной воды. — За всё это время никто ни отец, ни мачеха не навестили тебя. Поверь, им дела нет до того, что с тобой станет и если настоятельница пришлёт известие о твоей смерти, то они его спокойно примут.       Анна отвернула голову, но руки не отнимала. Отравленные слова вливались в её уши. Они подобно едкому щёлоку растворяли панцирь её решимости.       — Я не хочу… его, — сглотнув произнесла девушка.       — Многие находят его интересным, — заметила монахиня. — Поверь, лучше быть любовницей епископа, выманивая у него деньги и подарки, чем разозлить настоятельницу.       Мать Урсула крепче сжала руку Анна и та, наконец, посмотрела на старушку. Глаза монахини в тусклом свете казались тёмными, хотя на самом деле были голубыми как бледное весеннее утро.       — Я дворянка, — произнесла мать Урсула и лицо её потемнело. — Дочь графа, когда-то это была славная фамилия, но в долгой войне мы лишились всего. Мой отец ввязался в заговор против безумного короля, это случилось в двадцать первом году, мне едва исполнилось восемь лет. Глупый поступок, — Урсула невесело усмехнулась. — Очень скоро король умирает, а его сын жестоко покарал всех участников того заговора. Мы лишились всего, мою сестру выдали замуж за вассала нового короля, мою матушку отправили в бедную обитель, меня саму постригли в монахини, — пальцы сжали руку Анны. — Если ты полагаешь, что наша настоятельница поступает бесчестно, то ты просто не знала той, которая отдала ребёнка — знатную девочку на забаву одному престарелому аббату, — голос звучал теперь совсем глухо, пальцы дрожали.       Анна с ужасом смотрела на остекленевший взгляд матушки Урсулы, на то, как её тонкие губы искривились, словно сдерживая плач.       — Только тсссс, — монахиня смахнула слёзы и приложила палец к губам. — Давно это было. И, как видишь, я не умерла, — она хрипло рассмеялась. — Живу и забираю девочек в монастырь. За это меня безусловно ждёт адское пламя, но это даже к лучшему у старух часто ломит кости от холода, — она судорожно вздохнула, затем положила руку на плечо Анне. — Его преосвященство, не самый дурной человек на свете, он ни разу не посягал на девушек здесь и запретил откровенную продажу невинности послушниц и сестёр. Без него и настоятельницы здесь не было бы совершенно никакого порядка. Сейчас не трогают девиц младше шестнадцати лет, и это уже хорошо, — Урсула погладила Анну по голове. — Но это не значит, что аббатиса не умеет мстить. Сделай милость и позаботься о себе, сладить с одним епископом будет проще, чем с целой сворой озлобленных монахинь.       Старушка заставила Анну пригнуть голову и запечатлела на её лбу поцелуй.       — Ты сокровище и ты должна сиять, не позволяй втоптать себя в грязь, — сказала она, вставая с ложа. — Сейчас я уйду и могу сообщить настоятельнице, что ты раскаиваешься и с радостью подчинишься, или то, что ты отказываешься. Выбирай! — она устремила немигающий взгляд на девушку.       Анна не хотелось выбирать, слишком часто в последнее время люди, требовали от неё участвовать в своих бесчестных играх. Но сказанное матушкой Агатой дошло до сознания девушки. Её загнали в угол пообещав чуть ли не смерть, если она откажется и да, Урсула была права, умирать Анне не хотелось. Подавившись криком, она встала, расправив плечи. Старая монахиня невольно попятилась от строптивицы.       — Передайте, что я сожалею о своём поведении, — она старалась заставить голос не дрожать, но он всё равно получился подозрительно тонким.       — Умница, — сестра Урсула хотела было оставить светильник, но потом передумала, мало ли что придёт в голову этой странной девице. — Скоро за тобой придут, будь умницей!       — Буду! — Анна вновь села и подтянула к груди колени.       Когда в камере вновь сделалось темно, как в утробе левиафана, девушка заплакала. В очередной раз она почувствовала себя слабой и неспособной изменить свою судьбу! Её пугало предстоящее свидание с епископом и то, что он мог с ней сделать. От этих мыслей всё внутри переворачивалось и хотелось вытошнить из себя накопившееся отвращением. Анна судорожно всхлипнула и зажала себе рот ладонью.       За ней пришли спустя примерно час, к тому времени Анна успокоилась и покорно вышла из своей камеры. Она дала отвести себя в баню, где её до скрипа отмыли три монахини. Особое внимание уделяли волосам, которые в конце сполоснули в воде щедро сдобренной розовой водой. Дальше монахини удалили все лишние волосы с тела, используя воск и полоски ткани. Анна стиснула зубы, чтобы не кричать от боли и унижения, на красную потревоженную кожу нанесли ароматный бальзам. Уже в ночи, её облачили в белое одеяние послушницы, закрепили на распущенных золотистых волосах покрывало и заставили сесть в закрытую карету. Настоятельница не желала больше рисковать.       Одуревшая от всего с ней произошедшего с затуманенной от страха головой, Анна успела подумать, что похожа на овцу, которую ведут на убой. Несчастная мысль эта вызвала нервный смешок, как всё нелепо складывалось в её жизни!