Опасность

      Через три дня, когда Анна играла с Леоной в куклы, дверь кельи отворилась. Вошедшей оказалась сестра Марта, доверенное лицо настоятельницы. Анна поднялась с ковра и поприветствовала монахиню, та жестом прервала девушку.       — Сегодня топится баня, тебе следует искупаться, а вечером будь готова отправиться в епископский дворец, — произнесла сестра Марта со смиренной улыбкой, которая, казалось, была слишком мелкой для её круглого лица.       — Его преосвященство, опять желает видеть дочь? — Анне стало неспокойно и от этой улыбки, и от бегающих глаз монахини.       — Не совсем, — Марта всё избегала смотреть на девушку. — Ты пойдёшь одна, а я заменю тебя подле Леоны.       — Как это? — холодный пот выступил на лбу, неужели в очередной раз подтвердились дурные предчувствия, Анна попятилась от монахини. — Почему я одна должна идти туда?       Сестра Марта прищёлкнула языком и добродушное выражение слетело с её лица, которое тут же приобрело суровость. Она, прищурившись, посмотрела на обмершую Анну.       — Ты ведь не дурочка, должна понимать зачем, — прошипела монахиня.       Леона испугалась этого голоса и залилась слезами. Анна порывисто взяла девочку на руки.       — Я ничего не знаю, — произнесла она твёрдо. — Я здесь, чтобы стать монахиней! Если бы мне хотелось стать потаскухой, то я бы просто свернула на улицу де Глатиньи!       — Как ты можешь такое говорить! — взвилась монахиня и Леона заплакала ещё горше.       — Говорю как есть! — Анна сдвинула золотистые брови. — Вы пугаете маленькую госпожу! Можете так и передать матери-настоятельнице, что я скорее дам себя удавить, чем сама пойду к этому быку!       — Ах! — не нашлась, что ответить сестра Марта, потому что Леона уже пронзительно голосила, а наглая послушница смотрела как разъярённая кошка. — Ты пожалеешь!       — Это вы всё пожалеете, сборище шлюх вавилонских! — укачивая девочку, прокричала Анна.       Монашка задохнулась от возмущения, несколько раз беспомощно разевала рот и воздевала руки к небу. Но девушка продолжала смотреть на неё волком, и сестра Марта в последний раз погрозив кулаком почти выпрыгнула за дверь. Анна, как могла, успокоила Леону, девочка судорожно вцепилась в её белое одеяние. Мысли в голове носились стаей испуганных птиц, Анна не сомневалась, что последует кара, но пусть лучше её посадят в карцер на хлеб и воду, чем она ляжет под этого быка! Хотя возможно есть и другой выход!       Девушка посадила Леону на пол, а сама бросилась к выходу, здесь она переобулась в уличные сабо и выбежала за дверь. Леона увидев, что няня бросила её, подняла крик. Но Анна не могла сейчас вернуться, следовало поспешить! Она бежала на первый этаж, сбив по пути какую-то пожилую монахиню и не обратив на это внимания. Главное — добраться до выхода, а там она упросит привратницу открыть ей и сбежит. Дальше Анна доберётся до отцовской лавки и расскажет всё как есть! Она ещё не принесла обетов, пусть заберут её! Но на входе её уже поджидали две крупные монахини, Анна остановилась и в отчаянии бросилась бежать к трапезной. Увы! Удача сегодня явно была не на её стороне, кто-то поймал беглянку за толстую золотистую косу, и вот со всех сторон несчастную окружили монахини. Они стиснули её, скрутили руки, причиняя боль, оставляя синяки на белой коже. Одна из сестёр, кажется, это была Марта, обрушила пощёчину на лицо Анны, та закричала, изрыгая самые изысканные ругательства Моста Менял, которые знала.       — Уведите эту бесноватую! — раздался голос настоятельницы.       Анна кричала и вырывалась, с невиданной силой она пыталась отбиться от монахинь. Но те облепили её, как пчёлы окружают легкомысленную бабочку, залетевшую в улей. Не было надежды спастись от этих крепких рук и почти одинаково исступлённых лиц. Анна наступала монахиням на ноги, мотала головой, кто-то сорвал вместе с частью волос её покрывало. Она не плакала, лишь кричала и вырывалась, но враг оказался сильнее. Её насильно спустили в подземелье, где бросили в одну из мрачных сырых келий. Анна билась в захлопнувшуюся тяжёлую дверь, задыхаясь от гнева и невыплаканных слёз, захлёбываясь площадной бранью. Жирные гусыни в чёрных покрывалах! Как легко они одолели её! Крики Анны были вызваны злостью и бессилием. Она оказалась в почти полной темноте, но тьма, что разверзлась в её душе была ещё чернее! Предатели, вокруг одни предатели!       

***

      Герцог и герцогиня Орлеанские проводили тихий семейный вечер в тесном кругу, из слуг осталась только верная камеристка Бьянка Поло, которая из деликатности, а может быть, чтобы предотвратить неизбежное подслушивание, расположилась снаружи у дверей в покои. Пока Людовик беседовал с маленькой Флорой, держа младшую Клару на колене, герцогиня двумя пальцами брала засахаренный миндаль и отправляла его в рот. Смуглая и некрасивая герцогиня обладала несгибаемой волей и твёрдой рукой, которой по мнению всех окружающих, крепко зажала в руках достоинство принца.       — Вы полагаете, ваш брат, став королём…       — Мне кажется, не стоит говорить об этом, наш отец-король, крепок здоровьем, — заметил Людовик с мягкой улыбкой.       Паола лишь закатила глаза, осторожность супруга её порой утомляла.       — Думаете, ваш брат, смотрит в сторону Италии? — спросила она, переходя на родной тосканский язык.       — Я не могу знать, синьора, — вполне сносно ответил ей супруг. — Что по этому поводу думает, ваш брат?       — Наш брат, опасается, что слишком скоро увидится с французской роднёй, — грубовато ответила герцогиня, уютно захрустев драже.       — Такая вероятность существует, — Людовик погладил по голове Флору, он обратился к дочери по-французски. — Вы порадовали меня, мадемуазель.       — Благодарю вас, отец, — очаровательно улыбаясь ответила девочка, в свои три года она отличалась поразительной развитостью.       — Фьора, подойди ко мне! — властно позвала её мать на тосканском языке.       — Да, матушка! — отозвалась девочка, она поклонилась отцу и тут же подбежала к матери.       — Возьми! — герцогиня оделила дочь двумя кусочками персиковых цукатов. — Тебе и Кьяре.       — Благодарю, вас, матушка! — девочка вернулась к отцу и протянула малышке-сестре второй ломтик.       Людовик с бесконечной гордостью смотрел на старшую дочь.       — Знаете, мадам, — произнёс он на французском. — У нас замечательные дочери.       — Девочки, — герцогиня продолжила говорить на родном языке. — Всего лишь девочки, у вашего брата трое сыновей.       — Не понимаю, чем вас задевает наличие племянников? — ответил Людовик на тосканском, переводя взгляд на жену.       — Тем, что нам тоже следует обзавестись наследником, — герцогиня вытерла смуглые пальцы о полотенце.       — Видит, Господь, я стараюсь, — он мягко улыбнулся, тогда как его жена нахмурилась.       Этой ночью, проводив детей, они вновь пытались зачать сына. Герцог делал всё от себя зависящее, погружаясь в налитое смуглое тело жены, которая своим жаром и настойчивостью изматывала его. В какой-то момент он вообразил на месте пахнущей мускусом и лавандой жены, ту юную красавицу из монастыря «Святой непорочности». «Болотная лилия» так назвал её братец Карл, который из ревнивого бессилия не позволил Людовику взять девушку в любовницы. Пусть лучше этот цветок достанется епископу, чем младшему брату, раз сам дофин не счёл возможным взять её себе. Паола стонала как раненный дикий зверь, не жалобно, но страстно и даже зло. Ему приходилось двигаться быстрее, потому что она понуждала его к этому, впиваясь острыми когтями в ягодицы и выкрикивая его имя на итальянский манер. И всё же герцогу удалось поймать за хвост иллюзию, что женщина под ним была той прекрасной девой из монастыря, которую окутывало сияние благоуханной невинности и чьи волосы горели золотом на солнце.       

***

      Альбер де Бушаж пребывал в раздумьях, настоятельница монастыря «Святой непорочности» прислала ему тайное послание полное извинений, оказывается девушка захворала, и поэтому не сможет быть гостьей у монсеньора. Епископ криво усмехнулся, циничное письмо, как ни крути, та, что должна была защищать невинных овечек под своим руководством, довольно бесстыдно их предлагала. Когда Леона подрастёт и примет постриг, Альбер добьётся того, чтобы она возглавила этот вертеп. Если нет возможности искоренить зло, то следует себя от него обезопасить.       Вновь вспомнилась Анна — прелестная, иногда розы вырастают не в ухоженных садах, а на засеянных рожью полях. Наверное, она всегда ощущалась как нечто инородное в родном доме. Чудесная девушка, дивная гладкая кожа и глаза как весеннее небо, а её волосы были настоящим сокровищем! Епископ бы и не думал на неё претендовать, но дофин ясно дал понять, что не заинтересован, а его младший брат всегда повторял за ним. К тому же зная алчность аббатисы, он не сомневался, что та продаст красавицу первому, кто предложит достаточную цену. Но и насчёт себя Альбер де Бушаж не заблуждался, отнюдь не из человеколюбия он её выбрал.       Из-за ночной духоты, от которой не спасали даже толстые стены, ему захотелось вдохнуть свежий воздух. Епископ не стал звать слуг, он сам подошёл к окну и распахнул створки. Воздух оказался разочаровывающе тёплым, в нём мешались запахи спящего города с его кучами гниющего мусора и экскрементами всех видом с печальным тинистым ароматом Сены. Мысли вновь вернулись к Анне, у неё худощавое, но крепкое тело, фигура ещё по-юношески угловатая, со временем красавица нальётся зрелостью как спелый плод. Возможно, она станет его последней любовницей. Альбер де Бушаж находился на пороге старости, которую предпочёл бы встретить в обществе нежной, молодой женщины с самыми золотистыми волосами во всём королевстве.