Дистрикт-10. Жатва

Жатва в Дистрикте-10 проходила в штатном режиме. Кандидаты в трибуты были одеты празднично, но на их лицах читался страх. То была подготовка к 58 Голодным Играм. В прошлом году, как и ранее, победителем стал доброволец из "профессионального" дистрикта, и жители Десятого, обделенные такой честью, давно потеряли надежду. Она изредка появлялась, когда выбирали взрослых, работающих на скотобойне подростков, которые умели обращаться с ножом и забирать жизнь. В прошлом году трибуты из этого дистрикта пали в самом начале Игр, не успев даже раздобыть себе вещи. Мужчина из Капитолия, разодетый в пышный камзол цвета, как он выражался, "не пг'осто г'озовый, а гог'ячий г'озовый, запомните это!", произнес торжественную речь, ужасно картавя. Несколько мальчишек из числа старших, передразнивали его. Миротворцы ничего с этим не делали, так как сами едва сдерживались, чтобы не засмеяться в голос. Этим людям, хранившим порядок, было легко улыбаться - это были не "их" дети, и не "их" дом. Так как капитолиец приехал в Десятый в первый раз, он представился как "Эг'ос". "Эрос", догадался мэр и поспешил прийти на выручку этому яркому человеку. После началась официальная часть. Представили победителей - их было двое, парень и девушка, оба выигрывали не раньше, чем лет десять назад. А затем Эрос приступил к лотерее. Первый листок бумаги, склеенный черным стикером, был взят из шара с именами девочек. Толпа затихла, можно было даже муху услышать. Эрос развернул листок и откашлялся. - Тг'ибутом сг'еди девочек будет... Эфемия Бг'аун! Женская половина подростков зашевелилась. Кто-то из группы восемнадцатилеток выдохнул с облегчением, пережив свою последнюю Жатву. А двенадцатилетние аккуратно начали расступаться, освобождая дорогу вызванной девочке. То была малышка в красивом сером платье и с двумя белыми бантами в завитых в локоны волосах. Мэр закрыл лицо руками и заплакал: на сцену поднималась его двенадцатилетняя дочь. Эфемия, казалось, не до конца понимала, что происходит, однако, если присмотреться, то можно было увидеть, что ее бьет дрожь, а в глазах застыли слезы. Она беспомощно переводила взгляд с отца на других девочек, стоявших перед сценой. Эрос поздравил ее с победой на Жатве, а затем спросил, есть ли добровольцы. Как бы Эфемия не заглядывала в глаза другим, никто не вышел; девушки отворачивались, отводили взгляд. Убедившись, что желающих нет, Эрос перешел к следующему шару, откуда вытащил листок с именем мальчика. Девочки, более-менее успокоившись, с неким любопытством косились на юношей. - Ставлю на то, что выберут Фредди Ковбоя с пастбищ, - кто-то решился сделать ставку. Упомянутый Фредди услышал это и смерил этого человека таким взглядом, что тот предпочел перебраться поближе к миротворцам. Сам парень был готов ехать, если его имя назовут: ему уже восемнадцать, и он брал тессеры на каждого члена семьи. Также он много раз воровал мясо падшей скотины, и изголодавшиеся миротворцы и мэр каждый раз вместо сурового наказания, которое должно полагаться по закону, отпускали его в обмен на половину украденного и еще нескольких листков с его именем на Жатве. Однако назвали не его. - Бэддок Малкольм, - прозвучало другое имя. Этот мальчик был не настолько чистеньким и красивым, как Эфемия, и не из такой же богатой семьи. Его парадная одежда была в заплатках, ботинки выдержали не одну пару ног. Единственное сходство было в возрасте - ему тоже было двенадцать. Добровольцев стать трибутом вместо Бэддока не нашлось, и миротворцы увели обоих в Дом Правосудия. Теперь желающие могли пойти и записаться на встречу, чтобы попрощаться. Кто-то на соседней улице радостно закричал, узнав, что его ставка на дочь мэра выиграла. Эфемия в одиночестве сидела в комнате. Она ожидала увидеть отца и мать, но первой к ней зашла ее школьная учительница. За ней - одноклассники. Их не пустили всех разом, поэтому каждый ребенок заходил, обнимал ее, целовал в щеку и уходил, за ним, как на конвейере, следующий. Заглянула помощница ее отца, виновато промямлила, что он сейчас очень занят. Зашла знакомая девочка с улицы со сломанной рукой, что мастерски владела ножом, просила прощения, что не смогла вызваться из-за травмы. И все. Больше никого не было. Поэтому когда заглянул миротворец и объявил, что пора двигаться дальше, девочка тихонько заплакала. Машина не была для Эфемии роскошью, а вот Бэддок, пусть и тоже плакал, с явным любопытством начал рассматривать салон. Девочка даже на поезде каталась. Правда, всего один раз, когда отец ездил с семьей на какую-то важную встречу. Тот поезд был не таким роскошным, как состав для перевозки трибутов, и уже оба ребенка раскрыв рты, смотрели на это чудо техники. Сразу зайти в вагон детям не дали. Первым делом провели небольшую фотосессию, и только потом их впустили внутрь. Эфемия постаралась улыбнуться в камеру, но ее всю трясло, а Бэддок и вовсе был на грани истерики. Когда двери закрылись, и поезд тронулся, он рухнул на пол. А впереди была долгая поездка в Капитолий.