Часть 2

Мадара напрягся, и мысли о празднике покинули его голову, сменившись беспокойством. С самого своего приезда он сдерживал свою чакру, скрывая от шиноби, сенсоров и прочих присутствующих свой чакра-статус, потому идентифицировать его на расстоянии было невозможно, в отличие уже от чутья самого Мадары: сейчас он чётко ощутил приближающийся к нему источник- нет, фонтанирующий чакрой объект, который был ему знаком как никому другому. Ошибки здесь быть не могло, в конце-концов он не юный мальчишка, но неужели рядом с ним сейчас находится именно- – Красотиииищаа! – раздалось слева от него. Мадара повернул голову ровно настолько, чтобы увидеть стоящую недалеко девушку. Её карамельная кожа приятно контрастировала с салатовым кимоно, на просторах которого уютно разместились и гора Фудзи, и облака, и пахари, и домики, и даже маленькие детки, играющие и смеющиеся. Рукава были сплошь усыпаны орнаментом из цветов, больших и маленьких, бутонов и ещё нераскрывшихся. Волосы её, длинные, гладкие, ниспадающие до самой поясницы, цвета какао-бобов, были убраны с висков небольшой заколочкой в виде колоска, открывая вид на лицо. Мадаре, по правде говоря, и смотреть на него не надо было, чтобы описать в мельчайших подробностях, вытаскивая детали из памяти, в которой для этой девушки были отведено отдельное место: кожа, мягкая как мирийское кружево, глаза большие и ясные, словно самый благословенный из дней их отравленной кровью эпохи. Обрамлённые густыми ресницами они смотрели на мир смело, с вызовом, не теряя при этом и толики того детского жизнелюбия и азарта, которые когда-то привлекли Мадару. Она улыбалась, беззаботная с виду, озаряя румянцем своих щёк и лучезарной улыбкой всё вокруг, но Учиха знал, что на дне этих глаз противным толстым слоем осело отчаяние. Она была здесь по той же причине что и он, она тоже хотела вырваться и попробовать на вкус воздух счастливой и не обременённой страждущим кланом жизни. Такой была Хаширама, химе Сэнджу Ичизоку и та, кто навещал Мадару в его самых сокровенных снах едва ли не чаще, чем видела его на поле боя. – Согласен. Хаширама вздрогнула, узнав его голос, и обернулась, отчего её волосы совершили волнообразный взмах по воздуху. Глаза умелой воительницы моментально сощурились, оглядывая его на предмет оружия или готовности атаковать, но, ничего не заметив, сменили настороженность на удивление, задавшись лишь главным в этой ситуации вопросом. – Цель? – Задание. Твоя? – Проездом. Вот и поговорили. Даже вдали от дома, при скрытых статусе и привилегиях, напряжение, зревшее между ними с самого юношества, давало о себе знать. Это было одновременно и ожидаемо и до зубовного скрежета обидно; Хаширама, всё ещё не потерявшая искорку надежды на мирный исход их многолетнего конфликта, чувствовала это как никто другой. Её уставший взгляд исследовал пёстрые всполохи на зеркальной глади воды, ища малейший повод подобраться к Мадаре. – У нас не хуже этого запускают, правда? – С тех пор как вы добыли наши рецепты алюминиевых смесей? Да, неплохо. – Хочешь- – Поговорить? Хаширама повернулась к нему лицом: Мадара даже не двинулся, лишь перевёл взгляд в свойственной лишь ему манере. Стоит ли пробовать? В конце концов прямого отказа он ей не дал. – Да, поговорить. – О мире или ещё одном твоём безумном плане? По правде, я бы сейчас послушал что-то из твоих розовых идей о будущем, это разбавляет действительность. – Это не безумие, и ты прекрасно знаешь почему. – Наглая ложь, я первый в очереди на опровержение этой идеи. – Мадара. – Хочешь удивить меня моим же именем? – Мадара. – Совсем дела с фантазией плохи… – Мадара! – Мм? Он наконец повернулся к ней лицом, как ни странно, не обнаруживающим и капли веселья. Измождённый вид без времени постаревших глаз и глубокое сожаление отпечатались на их дне, безмолвно просящих хотя бы мизерного понимания. Вероятно, он и сам не осознаёт этого, но Хаширама считала этот посыл моментально, слишком знакомая с тем, что видела сейчас на его лице. Она чуть сгорбилась, поджала губы и вдохнула поглубже, подбирая слова. – Давай… давай сегодня не будем об этом. – О чём конкретно? – Обо всём этом. О войне, о клане, о долге и обязанностях. – А о твоей больной фантазии? – он скривил было губы в усмешке, но быстро почувствовал заданный тон. – Хорошо, не будем. Я тоже хочу сегодня побыть вдали от работы. Хаширама немного улыбнулась; не той дежурной улыбкой, которую она носила в клане, не той, которой подбадривала больных в лазарете, но той единственной, которую долгое время видел лишь Торью в часы их редких братско-сестринских посиделок. Девушка медленно выпрямилась, разминая плечи, и кивнула в сторону менее людной части района, вид на которую отсюда прекрасно открывался. – Я ещё не ела вечером и очень хочу попробовать местные такояки. Говорят соус такой острый, что согревает аж изнутри, слышал? – Видел. – Как их готовят…? – Как людей согревают изнутри, – криво усмехнулся Мадара, подходя к Хашираме. Он мысленно поблагодарил Ками за то что надел сегодня гэта, а не привычные сандалии – их с химе разница в росте была почти оскорбительной. – Не бери в голову, видимо во мне окончательно умер юмор. На это она только пожала плечами – юмор нынче у каждого был специфический. ~~~ Дождь застал их как нельзя более невовремя. Мелкая моросня, от которой в свете вечерней духоты не становилось и чуточку прохладнее. Хаширама и Мадара стояли под каким-то раскидистым деревом, пока она грустно дожёвывала жареного кальмара, а он собирал волосы в хвост, сбагрив соседке собственный кулёк с едой. И то и другое особенно много времени не заняло, так что они быстро оказались в ситуации, где из опций было лишь созерцание друг друга и окружающей местности. Мадара с сожалением отмечает, что не хочет окончания их прогулки; наоборот, спокойное, ни к чему не обязывающее времяпрепровождение с Хаширамой, отсылало его к далёкому периоду детства, которое он, погрязший в заботах и переживаниях, вспоминал с годами всё реже и реже. На душе даже от этого молчаливого стояния становилось легче, проще дышалось и глазами попадались такие детали, на которые он обычно не обратил бы никакого внимания. В томительном ожидании они провели какое-то время, каждый думая о своём; их желания, в сущности, пересекались, невысказанные, но звучавшие громче рёва техник и звона мечей на бранном поле. Они читали это в глазах друг друга, год от года лелея и взращивая сорные, казалось бы, чаяния, но ни один не осмелился бы дать им волю, пока довлел над головами клановый долг. — Луна сегодня такая красивая ... Хаширама поднимает на него взгляд, полный робкой надежды и тайных чаяний. Вот он, стоит пред ней, статный как древний бог и красивый как зимний рассвет. В полушаге от неё, облачённый в шитые золотом чёрные шелка, в кимоно с драконами с красным поясом на юношеской талии. Кожа белая как рисовая мука — Хаширама метила её в своих самых страстных и стыдных снах, расписывая его подобно поэту, пылко выводящему на бумаге любовные стихи. Мадара смотрит на неё с секунду, выискивая, обводя пытливым тяжёлым взглядом каждую чёрточку её лица. Глаза, чёрные как гагаты, те, что смотрели на неё с истовой яростью на поле боя, с трепетом и надеждой в свете её целебной чакры, с любовью и запретным желанием во снах. Она знала силу, скрывающуюся на дне этих глаз, и помнила то, что каждый маленький Сэнджу учит чуть ли не раньше родительских имён: «Никогда не смотри Учиха в глаза». Ха-ха, кажется, она повелась. Хаширама опускает взгляд — она проиграла эту битву, не вынув клинка из ножен. Дура. Вздох. Прошло лишь мгновение, видевшееся Хашираме вечностью. Луна сегодня и правда красива, так что она сможет выкрутиться из этой ситуации, не обронив больше достоинства, чем у неё уже забирает тяжёлый, немигающий взгляд. Она собирается сказать что-нибудь, прервать затянувшуюся паузу в их разговоре — если его можно назвать таковым — как вдруг её щеки робко-робко, почти невесомо касаются чужие пальцы. Они, медленно скользя вверх по линии челюсти, обхватывают лицо; большой палец очерчивает полукруг у её глаза и пышные девичьи ресницы, дрогнув, еле касаются его. Мадара поднимает её лицо, заставляя снова взглянуть на себя: в его взгляде нет ни пренебрежения, ни удивления, ни укора или усмешки — всего того, что она ожидала увидеть в ответ на свою безрассудную смелость. Он приближается к ней так, что их лица почти вровень друг с другом — она замирает, как пойманная коршуном дичь, с дрожью в сердце и порханием в животе ожидая его следующего шага. Мадара смотрит на неё прямо и ... смущённо? Его лицо более не завешено буйными, непокорными волосами и глаза, впервые так близко к ней без полыхающего алым шарингана, смотрят на Хашираму исполненные неясной её пока надежды. — Такая красивая, что умереть можно. Луна была красива. Белый диск, окаймлённый, как говорят старейшины, чакрой Хагоромо Хамуры, смотрит на мир со своего небесного ложа. Люди с восторгом и ликованием в сердцах наблюдают за священным светилом — с друзьями ли, с товарищами, с семьёй ли — и вспоминают каждый свою святыню: домашний очаг, тепло родительских рук, улыбки товарищей или припрятанный когда-то давно детский секрет, известный тебе да заклятому другу. А может кто-то, как двое статных людей, стоящих в тени раскидистого ельника поодаль от толпы, нашёл свою святыню на устах того, к кому истово и трепетно тянется сердце. Мадара чувствует, что совершает ошибку. Голос в уголке сознания упорно кричит об этом и не желает отпускать, покуда он позволяет себе вытворять подобное на глазах у людей. Он и сам уже не понимает, заботит ли его то, что кто-то из соклановцев застанет их в таком смущающем положении – поползут слухи, дело дойдёт до старейшин и родителей, ему будут читать мораль о приемлемости поведения главы клана и чести, которую он должен пронести незапятнанной через всю свою жизнь. Он ненавидит подобную головомойку всем сердцем и отгоняет мысли о семье подальше – сейчас в его руках находится что-то более ценное, нежели шепотки среди членов клана. Хаширама восхитительно целуется — это, пожалуй, самое значимое из сделанных им за сегодня открытий. Его руки обхватили девичью талию и статную крепкую спину, прижимая к себе – ему хочется вдохнуть, впитать её в себя и более никогда не отпускать. Её губы движутся ему навстречу и они встречаются в тягучем, полном тоски и желания поцелуе, который Мадара видел во сне несчётное количество раз. Он исполнен восторга и трепета – происходящее кажется ему, бредом, сном или мороком, от которого ему до глубины души не хочется избавляться. Хаширама целует его так, как не видилось и в самых смелых мечтах – пылко, страстно и жгуче, приоткрывая изредка глаза только лишь для того, чтобы озорно сощуриться на его, Мадары, ответный взгляд. Он движется вверх по её спине, шее, огибает ладонью стан и забирается пальцами в волосы – не совсем правильным слово будет «хотел» сделать это. Он мечтал. Мягкие как тончайшие шелка их парадных клановых одежд, проскальзывающие сквозь пальцы и стремящиеся вниз под собственной тяжестью, они щекотали Мадаре руку. Дойдя до затылка он ладно пристроил на нём ладонь, немного надавив на Хашираму - он выжмет из этого поцелуя всё, о чём грезил тоскливыми одинокими ночами. Мадара легонько закусывает её губу, тут же зализывая широким, извиняющимся движением. От напряжения у негот забились ноги и чешется спина, но разве имеет это значение, когда девушка, о которой ныло его сердце долгие годы, дарит ему свои поцелуи? Мадара снова и снова проходится губами по её лицу, силясь оставить свой след на каждой чёрточке, складочке и родинке, передавая с прикосновениями всё то невысказанное, что копилось у него на душе. Её руки на его шее, юркие и цепкие, её губы уже на его ярёмной ямке – да откроются перед ним врата Рая – и он отдаст что угодно, чтобы это повторилось. В ту сминуту Мадара не раздумывая сказал бы, что умрёт за неё: за воительницу, сильнейшую из известных, за сурового лидера, за талантливую главу и за самую красивую девушку в мире, с ликом богини Аматэрасу и губами сладкими, как её благословение.