Пролог

Он спустился с горы в полночь. Когда склон окончательно слился с чернотой неба, в вышине утих ветер, и Он наверняка убедился в том, что ни одна живая душа его не заметит. Стояла середина осени, и в подлесок, опоясывающий вершину, тянуло гниющими дубами. У одного из них Он даже разглядел глаз лисицы, облезлой и дохлой. Голодный, крупный как фонарь, глаз недобро сверкнул в темноте и погас. Когда лиса скрылась из виду, в заброшенном доме неподалёку надрываясь, завыла собака.       В остальном ночь была тихая. Он перебирался от уступа к уступу петлями, то исчезая, то появляясь меж зажатых горной грядой камней. Так больные ноги меньше давали о себе знать. Без врачей в новом времени приходилось тяжко, но даже если на врача и нашлись бы деньги, то не нашлось бы подходящего лекарства. Впрочем, на остров Он решил пойти не за этим. Туда отправили Его внучку, и с тех пор от неё больше не пришло ни единой вести. Он остановился, чтобы передохнуть, и Его взгляд невольно упал на затихшее море. Сегодня — редкая ночь, когда пепельная полоса тумана не застилала остров. В любую другую для большой земли остров был миражом, о котором если не знаешь, то и не поймёшь, в какую сторону смотреть, чтобы его отыскать. Его выцветшие глаза сощурились, пытаясь обнаружить вспышку света посреди тамошнего леса — Кампус, но всё бестолку. Возможно, признаки людского жилья что-то скрывало, а, возможно, Его точно так же, как и ноги сегодня подводило зрение. Поэтому он оставил попытки и вернулся к дорожной пыли.       Колени трещали как сухостой, но Он знал, что несмотря на проблемы со здоровьем, в экспедицию взамен Него не взяли бы молодого. Всю жизнь до нового времени Он провёл в прибрежных водах, так что помнил наизусть здешний рельеф и мели, а также места, где разместили перед закрытием порта мины. Это было полезно делу. У раскрошившегося маяка, на каменной косе его ждали двое: Амарян и Жилов. Амарян нервно сверкал зубами, покуривая самокрутку, а Жилов сверлил его тяжёлым взглядом чёрных глаз. Амарян засмеялся, когда вместо приветствия его грубо ткнули ладонью в плечо.       — Куда тебе, дед сигарету? Удар хватит! Но старик, нахмурив изъеденные плешью брови, продолжал держать ладонь раскрытой, и Амарян вздохнул. Сунул в большую иссохшую руку спички, а потом, немного подумав, и тряпицу с оставшимися сигаретами.       — Как вода? — заскрипел старик.       — Нормальная, — отозвался Амарян и тут же дёргано осмотрелся, — но мы в понедельник идём, дурная это примета.       — Когда спустим лодку, уже и вторник начнётся.       — Условности, — вклинился Жилин, — главное, что море гладкое, как стёклышко. Не припомню такого последние лет десять.       — Это нас так остров к себе заманивает, — поёжился Амарян, но Жилов и старик уставились на него с испугом и злобой, и он не стал продолжать. Лишь горестно вздохнул на ушедшие по рукам сигареты. Ему в отличие от попутчиков было что терять.       — Как дочка? — немного смягчившись, спросил старик, и Амарян с досадой махнул рукой.       — Как-как… вчера поплохело. Он сплюнул жёлтую слюну и поджал губы. У Амаряна с женой было трое дочерей. Любимая, младшенькая, появилась на свет недавно, но мало какие дети в новой эре рождались абсолютно здоровыми. Вот и Катенька, сколько помнил старик, всегда плакала от головных болей. Сперва потихонечку, а в последние годы всё громче и чаще.       Жилов на чужое горе лишь покачал головой. Его, в отличие от Тимурки старик знал с пелёнок, они лет тридцать семьями дружили, но даже ему сложно было сказать, что у Жилова на уме. Амарян сегодня плыл спасать дочь, потому что остров стоял неразграбленный, старик — убеждаться, что с внучкой всё в порядке. А Жилов?.. да чёрт его в самом деле знает.       — Идём? — спросил Жилов.       — Идём, — кивнул старик. Жилов затушил об сапог сигарету и выкинул в воду. С усмешкой кивнул на едва различимый крест на вершине горы, поскрёб жидкую бородёнку.       — Что, и не помолишься перед отходом Никодим Фёдорыч?       — Я в церковь дорогу знал, пока жена жива была. Да и там, куда мы собираемся, — старик сощурился на остров, — давно уж бога нет. Втроём они стащили массивную лодку на воду, толкнули её и переглянулись. Тогда по пояс в море залез старик. Схватил лодку за нос и отвёл с мелководья. Галька бугрилась и скользила у него под сапогами, но что уж тут поделаешь? Если и рисковать кому-то сегодня-то не всем сразу. С берега на корму прилетела доска, по ней Амарян с Жиловым спешно перебрались на борт. Забрался туда и вымокший старик. Деревянное днище, принимая людей, ухало.       Город, овеваемый туманами, спал.       — Заводи! — приказал старик и Амарян дёрнул за шнур мотора. Нос лодки приподнялся, ударил по воде. Волны за кормой вспучились солёными клубами, и старик, сменив Амаряна, принялся рулить. Как непривычно было отчаливать без команды сверху; без связи с берегом, без координации, без расписания на руках… Но не выговора давно несуществующего ведомства опасался старик и не пути до острова — от него до старого маяка рукой подать. Может, самую малость военных, прошедших схожим путём пару часов назад, но им, с поджимающими сроками, вряд ли было дело до маленькой лодки. Нет, опасаться стоило самого моря. Оно на востоке теперь убивало. «Хотя, может, западное убивает тоже?», — задумался старик, ровняя курс, — «местным-то почём знать. Они в новом времени на западе-то и не бывали. И вообще… может, и нет больше никакого запада». Десять лет назад, сразу же после того, как пыль потрясений в стране улеглась и реалии нового времени стали всем очевидны; плавсредства у людей массово конфисковали. Большая вода обернулась строгим запретом. Но старик чуял, что лодка ему ещё пригодится, а потому с прытью и упрямством, коих не ожидаешь от человека его возраста, во время прилива затащил её в грот. В такой глубокий и тесный, что туда не то что проверка, а сам морской чёрт не сунулся бы.       Жил старик бедно, на самом краю утёса, в доме на проржавевших сваях. Выше — только небо, да ласточки, так что кляузы за недобросовестное исполнение приказа писать было некому. И если Матронушка постоянно охала и суетилась за то, как бы их всех за это не наказали, то Оленька, когда ещё жила дома, успокаивала бабушку как могла и попеременно с дедом присматривала за лодкой по ночам. Оленьку старик научил и латать днище, и шкурить борта, объяснил позже и про навигацию. Думал, в жизни это пригодится. И кто же знал, что именно для встречи с внучкой, столько лет спустя, эта выстраданная посудина и понадобится?

***

Как море убивало не знал никто. Банально — потому, что не было выживших, которые могли бы об этом рассказать. Но как это вскрылось? В те года, когда уже случилось всё, что нельзя было поправить, в один момент суда, ранее принадлежавшие судоходствам разных частей страны, стали предоставлены сами себе.       Сперва, пока моряки не осознали всю тяжесть своего положения, то бестолково кружились в городе, возле пивнушек и длинных торговых рядов с пустыми прилавками, как они обычно и делали. У несчастных скитальцев родня осталась на севере… или западе, или юго-востоке, или чёрт знает где ещё. Потому, неудивительно, что никто из них не захотел оставаться на востоке. Вот тогда-то и начался хаос. Кто-то ещё до обесценивания валюты успел выторговать себе топлива, кто-то — уже после, выбивал необходимую для дальнего перехода провизию месяцами, а кто-то — решился сбежать в мир наголо. Без разницы какую стратегию экипажи выбирали — их всех ждала сокрушительная неудача. Десятки кораблей, один за другим покидали пристани, но никто из них не ушёл дальше линии горизонта. Одни садились на мель, на маршруте, по которому ходили сотни раз, другие вылетали на полном ходу на берег, точно на корабельный развал, третьи подрывались на минах, заведомо зная, где они расположены. Лишь единицы смогли, обойдя острова, покинуть залив, но и они спустя какое-то время начинали бестолково дрейфовать в море; до первого серьёзного шторма. Вся череда этих кошмарных крушений говорила о том, что всякий раз из строя выходил не только корабельный автопилот, но что-то случалось и с самим экипажем. Как? Почему? Простым смертным это было невдомёк. Смекнули что-то только вояки — они несколько раз в год выводили суда из гавани, но делиться находкой не спешили. Закономерностей в их выходах не было никаких. Ну, по крайней мере, так думали, но старик заметил вот что.

***

«Ты что, вконец ошалел, Фёдорыч?! А внучка твоя как же?» Так, новость о том, что он собирается на остров, встретил Амарян, жену которого старик попросил приглядеть за домом. Не найдя никакого эмоционального отклика, Амарян распалился ещё больше: «Нет, я понимаю, если б жить тебе не для чего было, но Оля-то…» По ходу объяснения он хватался то за сердце, то за голову, пока старик, упрямо насупившись, возился с одним из судовых приборов. Сложенные на коленях детали отблескивали в свете свечи. За стеной опять дрались соседи. В смежной комнате плакал младенец. «Тебя за это поймают… поймают! И посадят — как пить дать! Ну, что ты замолчал? Скажи что-нибудь, чтобы я успокоился человеческое». «Например?» «Что бросишь эту дрянь. Что внучка твоя доучится и ты её смирно дождёшься. Скажи же, ну…» «…не вернётся она. Я это чувствую». «Ну началось!» Амарян всплеснул руками и, заметив в проходе греющих уши дочерей, плотно захлопнул стеклянную дверь, пригрозил им через неё пальцем. Вздохнул и хотел было начать новую тираду, но старик его опередил. «Ты знаешь, как это с островом бывает». «Ну знаю, да. И что? Дети там получше нашего с тобой живут». «Это сверху так сказали». «Вот заладил, проклятый!..» Амарян сомневался, но верить то ли из принципа, то ли из страха не хотел. Ему старик рассказал о том, о чём думал всё это время — о байках, которые во времена его службы гуляли во флоте. Про убийственный шум высокой частоты, про голос моря, про целые команды, падавшие замертво, и корабли-призраки, веками бороздившие моря.       Старик прожил на корабле больше, чем на суше, и наблюдал море всяким. Наблюдал и личную, и людскую реакцию и знал — какими бредовыми бы байки моряков не казались, в них всегда содержалась крупица истины. За десять вынужденных лет на суше он делал то же, что и всегда — подмечал происходящее на большой воде и в ходе этих наблюдений вдруг понял: военные выходили в море только при полном штиле. Который в их неспокойные времена случался очень и очень нечасто. До сих пор старик держал мысли при себе потому, что ему не было надобности путешествовать. Он не искал себе ни славы революционера, ни кладоискателя, а потому смотрел на острова со скукой обывателя, знающего, что на них запрещено находиться. Да и то, что он себе надумал всё-таки было догадкой. Да, догадкой подтверждённой многими мелочами, но всё же. Ради неё не стоило рисковать. Однако сперва от тяжёлой лихорадки слегла Матронушка, а затем на остров забрали и Олю и старик переменил своё мнение. Амарян, видевший всю подготовку от и до, сперва пытался отговорить старика, но внезапно и сам напросился в поход, когда болезнь его дочери из вялотекущей переросла в хроническую. Ему эта затея всё ещё не нравилась, и он дёргался и заикался, когда они пытались более детально всё обсудить, но старик прекрасно его понимал. Хоронить любимых — тяжкая доля, тем более когда они умирают не стремительно и за раз, а в течение кошмарно долгого времени. Как-то случайно прибился к ним и Жилов, не раскрывавший своих мотивов, но крепкий и здоровый мужик был полезен в любом сложном деле. Так вот они и дождались нужного дня, собрались и поплыли.

***

Лодка мчалась по морю так, будто её уже кто-то явился встречать. Промерив ржавым днищем отмель, она прошла две мили кряду, прежде чем совершить крутой поворот и лечь на курс к мосту. Туда, где нынешней ночью рождались самые глубокие тени. С лодки смотрели на выплывающий из мрака силуэт с опаской и восхищением.       Сейчас уже и не верилось, что мост строили люди — таким титаническим он был. Пролетавший выше и крупногабаритных судов, он раскинул свои рёбра от одного края пролива до другого. В прежние времена, как вспоминал старик, оконечности моста редко удавалось увидеть — они весь день скрывались в рваном тумане. Только красные огоньки на башенках пилонов педантично горели, отпугивая самолёты.       — И на эдакую чертовщину столько бабок спустили. А по итогу что? Дорога в никуда, — фыркнул где-то сбоку Жилов. Старик не обратил на него внимания. Нервно вжавший в плечи голову Амарян тоже. Они замедлились. Разговаривать никого не тянуло. Мост отмечал бо́льшую часть похода, за ним виднелась тёмная оконечность острова, совсем близко. Но каким быстрым не казался бы проделанный путь, он явно был обманчив — на берег почти не представлялось возможным попасть.       В давние времена остров не зря считался грозным военным укреплением. Отороченный отвесными скалами, с бухтами, перекрыми минами и искусственными дамбами, он отпугивал посягнувших на его сокровища одним своим видом. И человек, и природа, вылепив его по своему усмотрению, сошлись в одном: остров — запретная территория. И должен ею оставаться. Старик сощурился, вглядываясь в далёкие кекуры, чтобы в соответствии с ними выправить положение руля. Что ж, когда-то остров и правда полнился силой, с которой захватчикам приходилось считаться, но это было давно. Береговые батареи, оставленные без присмотра, затопило; форты, не́когда вмещавшие в себя тонны пороха, покрылись мхом и плесенью; пушки, ещё до начала новой эры, в голодные времена попилили и развезли на металл. А толстостенные убежища? Стали неактуальны с развитием авиации. И всё-таки естественный рельеф острова не изменился ни на йоту. Это осложняло задачу.       — Вон до того камня и сдавай направо, — пробасил Жилов, тыча пальцем у самого носа старика. Когда-то очень давно, когда остров ещё был закрыт, старик служил на нём и потому знал одно тихенькое место, где можно посадить на камни лодку. Да только вот зрение подводило его и потому то Амарян, то Жилов помогали ему понять ориентиры.       Боясь пропустить нужный поворот, они шли, едва не заглушив мотор. Всё шло гладко, пока Амарян вдруг не заорал:       — Волны! Волны поднимаются! Жилов впервые за их поход замер, как бы в неуверенности, и уставился за борт. Словно не смотрел туда пару секунд назад. Старик же, сперва не обратил на крик никакого внимания: пусть и видел он чертовски плохо, но взамен — чувствовал море. И море было спокойно. «Перенервничал человек, с кем не бывает», — пронеслось у него в голове, но тут лодку здорово тряхнуло, и крик повторился вновь.       — Разворачивайтесь! Идём назад! Мы тут погибнем! — голос Амаряна надрывался так сильно, что это уже походило не на простые «нервы», а на полноценную истерику. Старик оторвал одну руку от руля и приподнял голову, он хотел бросить пару отрезвляющих фраз и оценить ситуацию, но вдруг и сам почувствовал это. Нарастающее чувство тревоги, которое появилось и застряло в его горле точно по щелчку и едва не вырвалось наружу. Его плечи и шею охватило жжение, рядом булькающе зарычал Жилов, а потом что-то резко щёлкнуло ему по ушам; не звук даже, а какое-то глухое ощущение звука. Вибрация проводов высоковольтной линии во время дождя, треск раскалённой дуги. Опасный, устрашающий. Старик не чувствовал и не видел волн, но понял чётко вот что: берег, у которого они находились, исчез. Осталось только гладкое море без огней, без города и без звёзд. Всё вокруг стало непроницаемо чёрным. В себя старика привёл всплеск, а затем он почувствовал, как кренится днище, и поняв, отчего, бросился к носу лодки.       — Тимур! — гаркнул он и вцепился в ногу Амаряна — последнее, что осталось над водой. Руки старика были крепкими, точно канаты, а пальцы он въел в чужое тело не хуже капкана, и именно поэтому он не мог сказать, отчего Амарян, истошно вопя, всё-таки выскользнул в воду. Его плоть на мгновение будто бы разжижилась и просочилась сквозь сухие ладони. Старика окатило брызгами, и вот, на носу лодки он уже видел, как медленно Амарян уходит под воду, так, словно его туда с силой что-то тащило. Его пальцы едва соприкасались с морской гладью, выпученные глаза лезли из орбит. Раззявленный в беззвучном крике рот был так широко распахнут, что казалось — ещё немного и он просто разорвёт лицо напополам. Старик снова попытался поймать его, и Амарян в своих бешеных конвульсиях вдруг протянул ему ладонь. Старик едва ухватился за неё пальцами, моргнул, и… Под его протянутой рукой никого больше не было. Ни единого всплеска, ни крика, ни движения.       Старик заторможено вскинулся, обернулся, вспоминая наконец, что может попросить помощи, но лодка оказалась абсолютно пуста. На том месте, где сидел Жилов, не осталось и следа, а там, где прежде был руль, зияла сквозная дыра. Как только старик осознал происходящее, лодка встала на дыбы и помчалась с небывалой скоростью. Только и оставалось, что вцепиться в её борта изо всех сил. Неконтролируемая, воя, ревя и, рыча, она протаранила тьму и с разгону влетела во что-то твёрдое. Старика подкинуло и, кувыркаясь, он вылетел вперёд, собирая на себе синяки и раны. Его руку распороло чем-то острым, а шею истыкало словно тысячей мелких булавок, кожу стесало, обожгло и стёрло и вдруг всё прекратилось. Он открыл единственный нетравмированный глаз и увидел землю. Тьма аккуратно отступила от него. Щёки и затылок заколол сухостой, а спину — камни. Силы медленно утекали из него. Это был остров. Всё-таки… всё-таки он добрался сюда. Хрипя, старик скосил взгляд влево — там загорелись остатки лодки. Вправо и тут… ему почудилось, что он видит Олечку. Но чем ближе к нему был человек, тем сильнее мерк этот образ. Из леса к нему вышла не девушка.

***

Пошатываясь, из леса выбрел человек. В чёрном костюме-тройке, белом пальто до пят и начищенных ботинках. В тон галстуку, на его бледных руках росой блестели капли крови, но явно не его собственной. Мутным взглядом он заметил старика только тогда, когда подошёл к нему в упор. Он был молод. Пожалуй, даже слишком молод для этого места.       — …как всегда, люди приходят с материка осенью, — он присел на корточки рядом со стариком, с тоской всмотрелся в тёмную морскую гладь. Старик, сипло хрипя, пытался вдуматься в обращённые к нему слова. Всё его тело медленно кривило, мысли становились медленнее поступающих в мозг сигналов о боли. Значит, не им одним пришла мысль дождаться идеального штиля? Но если каждую осень сюда приходили люди, то почему же на материке никто о них не слышал?       — Тут было что-то ещё… кроме моря, — проскрипел, догадавшись, старик.       — …да. Было, — тихим невыразительным голосом отозвался человек. Затем, немного помолчав, добавил, — я буду здесь до самого конца. И старик прислушался к его словам. Пусть смерть и была мучительна, но он и правда успокоился. Ведь если на острове есть люди, значит, и с Оленькой всё в порядке. Единственное, о чём старик жалел, так это о том, что ему не удалось увидеться с нею в последний раз. В конце концов, он вздохнул и совсем неслышимо утих.

***

Поодаль, вниз лицом на волнах покачивался второй труп, а у самой кромки видимой воды — третий. Пришедший из леса человек поджал губы, взглянув на то, что осталось от лодки. Какая же, однако, злая ирония. Что у острова не отнять так это того, что он безупречно дразнил несбыточными надеждами. «Интересно, отчего умерли эти люди? Море или экран?» Человек нахмурился. Как там говорилось в легендах старого мира? «Ты пересечёшь и Босфор, и блуждающие скалы, сразишь и гарпий и выросших из земли воинов, и только в конце своего пути поймёшь, что то, что ты искал, не принесло тебе никакого счастья». Он вздрогнул. Нехороший знак — думать о случайных совпадениях и примерять их к тому, что было написано сотни лет назад, когда у тебя на руках только что кто-то скончался. Так недолго стать циником, а из циника — чудовищем, считающим подобные ужасы нормой. «Хотя, ему только этого и надо», — с мрачной злобой подумал человек, — «слепить из меня такого же урода, восторгающегося подобными «маленькими играми». Тем не менее, как бы он не противился, вместе с тем понимал: игра начата задолго до него, и не играть в неё вовсе — значит потерять всё, что ему дорого. И пусть он скован обстоятельствами, но перенимать чужие правила целиком и полностью не собирался. Поэтому сегодня он был здесь. Чтобы прощупать дальность границ, за которые ему позволят зайти. Он пристально оглядел тело старика. Пробежался пальцами по карманам промокшей куртки, пошарил в рюкзаке, и только с третьей попытки заметил неподалёку нож. Тот, видно выпал, когда его владелец полз в сторону леса. Что ж, подходящее для цели орудие.       Человек потянулся и, схватив его, ощутил утраченное давным-давно чувство безопасности. Краткое, как искра, выбитая колёсиком зажигалки, оно полыхнуло, стоило ему сжать на холодной рукояти пальцы и тут же исчезло, когда он вспомнил: нож ни в коем случае нельзя брать с собой. Напомнив себе это, он через силу подавил вспышку злости и принялся разгребать лезвием мёрзлую землю. Когда небольшая яма приобрела достаточную глубину, он сорвал с плеч пальто, кинул, не глядя в сторону, а у пиджака надрезал со спины подкладку. Из неё тут же выскользнула гладкая флешка. Маленькая, не больше ногтя в поперечнике, на длинной серебряной цепочке. Лишенные перчаток руки покраснели, изо рта вырывался пар, но человек ни разу не взглянул на верхнюю одежду, до того как не доработал тайник. Покончив с ним, он спрятал нож на теле мертвеца и накрыл его ладонью утоптанную землю. Диких животных тут всё равно почти не водилось, а кто ещё станет копаться под разлагающимся трупом?       Почему-то казалось, что старик, с которым они сегодня виделись в первый и последний раз, надёжно сохранит тайну. До поры до времени. Человек осел на холодный песок, растёр кулаками глаза и придушенно вздохнул. Горло кошмарно давило от понимания собственной беспомощности. …то, что эти люди пришли именно сейчас, в конце учебного года, это, конечно, простое совпадение. Но какое же неприятное. Да.       — Если бы лодка была цела, с этим можно было бы что-то сделать… — пробормотал он, прекрасно зная, что даже с лодкой море ему при всём желании не пересечь. Он сгорбился, словно оплавленная восковая фигура, и свет Луны, едва видной из-за облаков, обошёл его стороной. Развязавшийся алый галстук, затрепало на ветру. «Ладно» — сказал он себе, — «Ладно. Ещё три года. Три года, а потом я, может быть, убью его. Или он меня. Или кто-нибудь нас обоих убьёт». Он просидел на берегу ещё очень долго. Закрыв глаза, слушал шум ночного прибоя. Волна набегала на волну, песок вперемешку с мелкой галькой шуршал по дну, как по ситу. Небо широкой дугой облетала чайка, огибая невидимый человеческому взгляду экран.       Человек думал о жизни. О смерти. И о бог знает чём ещё, ему совершенно неподвластном. Возвращаться не хотелось. И всё-таки… «Три года. Три жалких года и ты будешь свободен. Все мы, наконец, будем свободны». Время, предусмотрительно заранее отведённое им на истерику, подошло к концу, и он нетвёрдо встал на ноги, сгрёб пальто, напялил его обратно. На белом отвороте мелкой росой осели капельки крови — наверное, поранился пока раскапывал землю. Человек обернулся к институту. Всё уже должно было окончиться. Крики птиц стихли, луна бледным хрусталём садилась за горизонт, и туман вновь укрывал землю.       Старик так и остался лежать на берегу, он был достаточно далеко от моря, чтобы его не затащил в воду прилив, и человек прошёл мимо не оборачиваясь. Ему хотелось бы сказать многое, но какой смысл извиняться перед тем, кому твои извинения уже не помогут? «Три года», — напомнил он себе ещё раз, путаясь нетвёрдыми шагами в сухостое, — «Три года. Всего лишь три. Три…» Он чувствовал отсюда и глухой гул перегруженного реактора, и шум машин. Это везли с материка абитуриентов. Занимался восход, расцветала пора очередного учебного года.

Начинался новый Герой Кампуса.