Часть 2

Я ощущала, что отрываю от себя лепесток, отдавая другому, чтобы он хотя бы просто верил. У кого-то получается, а кто-то растаптывает его об грубый асфальт, и не потому, что не хочет, а потому, что шансов у него не осталось. Это и пронзало меня больше всего.

Под подошвой моего сапога звонко хрустнул старый грязный лёд. На улице было холодно. Зима. Я сжала края белого пальто и натянула их покрепче. Ну где же этот солдат? Я ждала его минут 15, и он явно задерживался больше обычного. А подо мной лишь медицинский халат и тонкая водолазка. Я переминалась с ноги на ногу, мысленно ругалась, старалась согреть заледеневшие пальцы. Под шквалом густого снегопада я, прищурившись, начала различать темный силуэт. Наконец-то. Ко мне подошел солдат, одетый в гражданскую одежду, от чего я изначально усомнилась в том, что это был он. Он подошел быстро, на его лице были смутные эмоции — он торопился, и одновременно с этим явно был встревожен. Мужчина коротко кивнул мне в знак приветствия и сразу же передал папку с документами. — Я уже думала, что вы не придете. — Постаралась изобразить я подобие улыбки. — Пришлось задержаться, в соседнем районе авария, там преградили путь. Я молча пробежалась глазами по бумагам и кивнула. — Спасибо. Он кивнул в ответ и ушел. Я поскорей вернулась в госпиталь, мечтая согреться. Когда становишься медиком и принимаешь это звание, к жизни начинаешь относиться иначе. Служба нелёгкая. Особенно, если дело касается морали. Опыт приходит с годами — я знала четко. Но, порой, в нем так нуждаешься, что не знаешь, куда спрятаться от проблем. Пациентов всегда много. У каждого своя судьба, своя ноша и проблема. Бывает, сталкиваешься с пустяками, а, приходя на работу, понимаешь, что твои пустяки — пыль, несравнимая с чужим горем. Медицина учит быть циником. Здраво оценивать ситуацию нужно уметь. Эмоции — всегда лишняя слабость, но без них никак: порой будто на себе чувствуешь, через что проходит каждый пациент. Да и жизнь всегда преподносит уроки. Никогда не знаешь, что она готовит для тебя сегодня. Вернувшись, я плеснула в кружку горячего кофе и сделала глоток, чтобы согреться. Холодные пальцы коснулись раскалённой кружки, но больно не было. Я вытерла следы помады с кружки - не люблю, когда они остаются. Не было и времени. Работы много, и пора бы уже приступать. Я быстро собрала на столик перевязочные материалы и направилась в одноместную палату. Такую обычно не выделяют простым гражданским. — Доброе утро. — Совсем тихо прошептала я увидев, что женщина не спит. — Доброе, — С хрипотцой в голосе от пересушенного горла произнесла Октавия. Подниматься с кровати ей было трудно, но от помощи она всегда отказывалась. Перемотанная с ног до головы, но с улыбкой на губах она встречала меня каждый день. И каждый день я гадала, в чем же заключается причина улыбки в столь печальной ситуации. В ее палате всегда было слишком тихо и слишком темно. Заходя, ты будто бы выходишь из одного, светлого и спокойного мира, и заходишь сюда, а здесь слишком… тяжело. Октавия крепко сжимала белую простыню. — Ваши бинты сегодня выглядят лучше. — Слабо, но искренне старалась улыбнуться я, срезая узел. — Это обнадеживает. — Улыбнулась и она. Но от этой улыбки будто бы становилось хуже. Чёрт возьми! Ампутация ноги, раны с головы до пят, черепно-мозговая травма и перелом кисти, а она улыбается! Как? Неужели в тебе совсем не осталось сил? Или их настолько много, что все, через что ты проходишь сейчас — царапина? Я не понимала. Действительно не понимала. Слова комом стояли в горле, вымолвить что-то было очень трудно, да и неуместно. Перед тобой солдат, чуть ли не лишившийся жизни ради того, чтобы ты спал спокойно, а ты лишь выбрасываешь старые бинты и залечиваешь раны. Ты жалуешься на жизнь из-за любой мелочи, а она улыбается здесь и сейчас, лишь изредка вздрагивая, когда старый бинт отрывался от свежей раны. — В этой комнате слишком одиноко, хоть бы кого-нибудь сюда, и я бы не умирала со скуки. Я слабо улыбнулась. — Думаю, те, кто лежат в общей палате, сказали бы иначе. — Вчера заходил врач. Сказал, будут ставить протез, а пока с костылями похожу. — Вы… молодец. — Все же решаюсь сказать, перевязывая бинты на плече Октавии. Отрываю от этой картины глаза и перехожу к следующей ране. — Вы так думаете? — Хмыкнула Октавия, не отпуская края простыни. — Знаю. Я в этом уверена. Октавия улыбнулась шире, и, кажется, даже повеселела немного. — За эти дни я все гадала, сколько же вам лет, и вы извините, если я некомпетентна, но… — Двадцать один. — Я без раздумий ответила, ожидая узнать, зачем же все-таки женщина интересовалась. — Да, можно сказать, я угадала. — Она тихо посмеялась. — Когда мне было столько же, мать отдала меня в училище для медицинских сестер. А я медицину не любила совсем, слишком не переваривала кровь и все, что с ней связано. Проучилась полгода и сбежала. Назло матери. Но она не обижалась, поняла, в конце концов, что не мое. Наверное, если бы я осталась, то медик из меня вышел бы никудышный. Я молчала — слабо понимала, почему Октавия решила поделиться этой историей, но, та продолжила: — Вы умело справляетесь, но волнуетесь. Почему? — Я не знаю. — Врете. Я присела на край жесткой кровати. — Вы пережили взрыв, чуть ли не лишившись жизни, и улыбаетесь. Почему? — Вопросом на вопрос? Хитро. — Ухмыльнулась она вновь. — Я лишь хочу узнать, почему. Повисшая в палате тишина будто бы расставляла все на свои места. — Это единственное, что мне остается. Я счастлива лишь потому, что имею возможность быть здесь и обсуждать то, почему улыбаюсь. Так я и спрашиваю: почему вы волнуетесь? Вы единственная, кто интересовался моим состоянием за последние пять дней здесь. И я чувствую, что это искренне. Тогда почему у вас дрожат руки? Я не знала, что ответить. Совсем. — Наверное потому, что мне не хватает опыта. — Нет-нет, совсем нет. Если бы причина таилась в этом, то вы бы убегали отсюда сразу, как только закончите. Но вы не убегаете. Я не сводила глаз с перемотанного лица Октавии. Женщина смотрела прямо, казалось, будто бы двигались лишь ее губы и только. Она ждала ответа. — Я не знаю. Не знаю. А Октавия все улыбалась. — Я ценю то, что вы обо мне заботитесь. Это внушает надежду. Я замолчала — не знала, что ответить. Ответить хотелось, даже очень, но слова, неизвестно почему, не приходили в голову. Сложила грязные бинты и сказала: — Если вам понадобится помощь… любая, позовите, ладно? Даже если просто поговорить. — Спасибо. — Она вновь улыбнулась. Дверь в коридор пустила яркий свет, слишком яркий для этой комнаты, и Октавия вновь заговорила: — Инь, — Окликнула. — Как только я приноровлюсь к костылям, выпьем по чашечке кофе? Я угощаю. Я растерялась, но над ответом долго не раздумывала, быстро согласившись: — Да. — Отпустила дверную ручку. — И нет, пожалуй, я угощаю. В стенки сердца будто въелся густой ком. Я сглотнула, выйдя из палаты, и меня ослепили больничные софиты. Она улыбается потому, что жива. И я поняла это только сейчас. Пострадала от лап Ска'Дрин, как я однажды. Воспоминания откликнулись тянущей болью в запястье, которую оставил один из них. Но я, в отличие от нее, не пострадала совсем. Мне захотелось снова ощутить на себе мороз февральского утра. Я накинула на плечи пальто, вышла на улицу. Мне не хватало только сигареты, но я не курю. Запах сладкого парфюма, исходивший от белого меха, смешался с холодным дуновением ветра. Я осознала, что беспомощна. Что не могу помочь ей, что мои силы здесь бесполезны. Что лечение ран несоизмеримо с «лечением» отсутствия ноги.

» — Разве ты не можешь закрыть глаза, забыть все и поверить в чудо? — прошептал учитель, вытирая слезы с моей щеки.»

Слова отголосками проносились в голове. Когда-то вера в простое волшебство и счастливый конец были для меня истиной. В голове всплыл образ 14-летней меня, и она словно посмотрела мне в глаза и спросила: помогло? Нет. Иногда нужно просто смириться и идти дальше, иначе утонешь. Снег постепенно прекращался. Руки дрожали, я зачесала волосы, собравшись с мыслями, и случайно заметила мужчину, стоявшего на соседнем крыльце другого крыла госпиталя. Он, прижимаясь к бетонной стене, выкуривал сигарету. Но смутило меня не это. Меня напрягла его форма — форма Трибунала. Белые волосы и темная кожа контрастировали со снегом, и я не могла разглядеть его лицо, чтобы понять, знакомо ли оно мне. Наверное, он заметил, что я сверлю его прищуренным взглядом, и посмотрел на меня. Посмотрел так безжизненно, словно робот, в котором не было сердца. Холодный, потухший, равнодушный. Он будто хотел что-то бросить, приоткрыв рот, но промолчал, отводя взгляд в даль. Холод зимы будто отделял меня от остального мира. Плечи обняло едкое, уже приевшееся одиночество. Я простояла так еще несколько секунд, и, не выдержав напряжения, ушла. Ушла, не подозревая о том, что упустила шанс поймать вырванную жизнью страницу из собственной книги.