1 февраля 1959 года

1 февраля 1959 года

* * *

И даже в краю наползающей тьмы За гранью смертельного круга Я знаю с тобой не расстанемся мы! Мы — память, мы — память Мы — звёздная память друг друга     

* * *

     Я открыла глаза. Ощутила на макушке тёплое дыхание. Юрка. Он по-прежнему лежал, обняв меня. Я видела его оголенную шею, кадык, который вздрагивал, как только он сглатывал слюну. Одна его рука обвивала мою талию, другая лежала под головой. Я чувствовала своим свитером его пальцы. Теплые длинные конечности, которые бережно держали меня. Я не хотела вставать, хотела, чтобы он и дальше лежал, а я смотрела на него спящего...      Но так продолжаться не могло. Вскоре зашевелился Золотарев, лежащий у выхода из палатки. Он сторожил нас всю ночь, ведь человеку, с таким чутким сном, не сложно услышать опасность. Но ночь прошла спокойной.      Сегодня первый день февраля. Через 11 дней у меня день рождения. И мы отметим его так же. Все вместе. Но на этот раз придется не пить спирт чистым, чтобы не пропустить всё веселье!      Я почувствовала, как держащие меня пальцы зашевелились, как грудь, в которую я упиралась, издала тяжёлый выдох. Юрка проснулся.      Кривонищенко осторожно приподнялся, я делала вид, что всё еще сплю. Я чувствовала, как эти пронзительные серо-зелёные глаза смотрят на меня, чувствовала что я вот-вот выдам себя прерывистым дыханием, дрожащей грудью. Я почувствовала, как он склонился надо мной, нагнулся над самым ухом, снова, как в тот вечер начиная дышать в него. Его губы бережно зашептали:      — Если бы ты знала, как я...      Но Кривонищенко не договорил. Он тут же стих, как только почувствовал шевеление Сашки Колеватова. Он снова не договорил.      — Проснулся уже? — Голос у выхода заставил Юрку подняться, больше не склоняться надо мной. Это был Золотарев. Да, сон у него действительно чуткий.      — Доброе утро, Саша, — Протянул турист, уже окончательно выпрямившись.      Я зашевелилась, решив, что хватит уже играться. Осторожно приподнялась с куртки, поправляя взъерошенные волосы. Золотарев, отечески улыбаясь, кивнул мне.      — Доброе утро, Лиза.      — Доброе.      — Раз уж ты встала, пойдем за дровами? Ты самая высокая среди всех нас, тебе будет не сложно отрубить сучки, — Я похолодела. Этого я боялась позволить. Мне сделалось нехорошо. Я не могла отказаться, я же не хочу падать в глазах всех своих товарищей. Придется и Золотарева уговаривать? А какое он мне желание придумает? Я представляю, как шершавые усы царапают мои губы, и вздрагиваю. "О чем ты думаешь, Лиза!? Безмозглая курица"      — Лиза, ты слышишь меня? — Золотарев наклоняется в мою сторону, я холодею. Но киваю головой. Что же, выхода нет...      — Саша, давайте я пойду с вами, — Я вздрагиваю и оборачиваюсь на голос. Он справа от меня. Это Юрка. Я чувствую, как в груди расплылся жар, как живот нервно скрутило, — Новенькая в прошлый раз слегка потянула плечо. Лучше ее не перегружать.      Мои глаза наполняются слезами. Слезами благодарности. Я опускаю взгляд, не хочу, чтобы кто-то видел мои эмоции, которые вот-вот выплывут наружу.      — Правда? Не серчай, я не знал, — Золотарев обращался ко мне, но я избегала его взгляда, — А ты что, умеешь владеть топором? — Следующий вопрос был задан уже Юрке.      — Обижаете! Лесоруб — мое второе имя!      Золотарев и Кривонищенко вскоре вышли из палатки, оставив меня одну со спящими товарищами. Я положила голову на ладони, невольно вздрогнула. Юрка спас меня. По-настоящему. Я избежала насмешек и позора. Теперь я обязана ему жизнью.

* * *

     Мы сидели у костра и ели тушёнку. Она была вкусная. Вообще любая еда казалась вкусной. Потому что не ели мы со вчерашнего утра. Вечером не удалось поужинать, метель не позволяла развести огонь.      Игорь сидел около меня, я, удостоившись такой чести, сразу стала задавать ему вопросы о наших планах. Гося говорил, что после завтрака сразу двинемся к высоте "1079", то бишь на гору Холатчахль.      Плошки гремели по дну консервных банок. С завтраком было покончено.      Мы отдали все использованные банки нашему Зовхозу, Людке Дубининой, и стали собираться.      Я подтерла ладонью уголки губ, встала с места и направилась к палатке за рюкзаком. Снег шуршал под ногами, я прикрыла глаза, наслаждаясь этим чавканьем.      Рюкзаки вскоре были у всех на спинах, а лыжи — на ногах. Пока Золотарев и Гося складывали палатку, я скользнула в сторону Юрки Кривонищенко, чтобы поблагодарить его.      Парень стоял около Рустика и Тибо-Бриньоля, улыбаясь и что-то возбужденно рассказывая. Черная шапка закрывала кудри, но некоторая их часть все же выбивалась наружу. Он сразу заметил меня и, похлопав товарищей по плечам, двинулся навстречу ко мне. Мы остановились. Посмотрели друг другу в глаза. Совсем не хотелось ничего говорить. Казалось, что Юрка и без слов все понимает. Но мне пришлось нарушить молчание:      — Юрка...Ты спас меня...Спасибо тебе большое, я обязана тебе.      — Ты не обязана, я же обещал, что никто об этом не узнает. Я держу свое слово... — Мои глаза заслезились. Как же он изменился за последнее время. Его поступки были добрыми, он больше не подтрунивал надо мной, а старался помочь и поддержать. Я вспоминаю, как прошлой ночью он тесно прижимался ко мне, грея нас обоих, вспомнила нашу вылазку из палатки, его слова: "Они тебя не тронут...Я этого не позволю" и какая-то нежность теперь теплилась в моей груди.

* * *

     Мы выдвинулись к горе Холатчахль. Шли долго и молча, так как все силы расходовались исключительно на толчки палками о снег. Я смотрела на товарищей, на их морозные лица и улыбалась. Я люблю их всех, полюбила больше своей жизни и поняла, что отдать свою жизнь за таких ребят для меня ничего не значит.     Поднимались по склону боком, представляя ноги. Правая нога - вправо, левая нога - вправо. И так далее. Очень много раз.      На этот раз никакой вьюги не было. Гора была тиха, молчала, приветствуя нас. Однако небольшие хлопья снега все же падали с неба.      Мы вскоре одолели подъем, и чем выше мы поднимались, тем сильнее шел снег. Гося обернулся на нас и крикнул, жмуря глаза от жгучего снега:      — Ребята, идем вперед!      — Ну что, ночуем на перевале? — Громко и торжественно воскликнул Золотарев, казалось, что его голос разнесся по всей пустоши и все живое и неживое слышало наши радостные крики.      Мы двинулись дальше, шли колонной, опускали головы от снега, дующего в лицо. Тучи сгустились над небом, началась метель.      — Криво, не отставай! — Гося повернулся к Юрке, который остановился, доставая из рюкзака фотоаппарат.      — Ребята! Я хочу вас запечатлеть! Эта фотография будет напоминать нам покорение Холатчахля! — Я услышала вспышку. Представила получившуюся фотографию: девять туристов, качаясь от ветра и еле переставляя палки направляются к перевалу. Что же ждет нас этой ночью?

* * *

     Мы достигли перевала, когда уже было поздно. Все валились от усталости, но надо было еще расставить палатку.      Мы быстро сняли лыжи, бросили их в сугроб и начали рыть руками снег, создавая как будто ров вокруг дворца. Чтобы ночью нас не завалило.      Мои перчатки полностью измокли, пальцы окоченели, но я терпела. Настоящему туристу не страшен никакой холод. Настоящий турист смеётся в лицо опасности.      Пока Юрка, Гося и Зинка ставили палатку, остальные все рыли снег. Крепкие руки отбрасывали комья назад, за спины, накрывая наши лыжи.      — Ничего! Завтра откопаем! — Не терял настроя Золотарев, подбрадривая нас. Мы расходовали последние силы, но старались не разочаровать никого, никто из нас не мог позволить себе сдаться. Мы же подставим нашу команду!      — Саша-а! — Крикнул сверху Игорь, ища глазами Золотарева. Сильная метель мешала кого-либо разглядеть. Мы находились в слепой зоне, — Саша-а! Мы поставили палатку! Кидайте рюкзаки, мы их закинем внутрь!      На случай, если кто-нибудь не расслышал, Золотарев повторил слова Игоря. Все отвлеклись от работы, сбрасывая рюкзаки и передавая их куратору. Он по очереди кидал их к ребятам, а те обустраивали их в палатке.      Вскоре и с ровом было покончено. Золотарев помог всем нам подняться, а затем и сам взромоздился к палатке. Мы зашли внутрь, дрожа от мороза. Мы в безопасности.

* * *

     Где-то с полчаса мы устраивались в палатке и даже позволили себе выпить спирта, чтобы согреться. Каждому налили по глоточку. Ведь идти за снегом сейчас не было смысла. Довольствуемся тем, что имеем.      — Да...Не думал, что отмечу свой тридцать восьмой день рождения на высоте тысяча метров... — Проговорил Золотарев и добродушно рассмеялся.      — Как! У вас день рождения?! — Люда посмотрела на Сашу, тот вздернул рукав, смотря на часы.      — Да вот, уже через полчаса.      — И вы молчали?! Мне кажется, это отличный повод выпить! — Юрка поднял кружку со спиртом, все остальные последовали его примеру. Мы чокнулись, обсыпая нашего куратора поздравлениями. Тот улыбался, усы весело вздрагивали.      — Раз уж такое дело...Попросим Юрку прочитать стихи! — Гося, сидящий возле Зинки, глядел в сторону Юрки, — Знали бы вы какие у него стихи. Любовные!      — Да, просим, просим! — Зинка захлопала в ладошки, заулыбалась, ее пухлые щеки приятно разрумялись после крепкого спирта.      — Ладно-ладно! — Юрка нехотя вздохнул, а затем поправился на куртке, немного переживая. Он боялся рассказывать стих, словно маленький мальчик в школе у доски, — Только не ругайте, я не прям чтобы профес...      — Да Криво, давай уже!      Юрка тяжело вздохнул, задержал дыхание, а затем начал:      — Я гляжу на костер догорающий — Гаснет розовый отблеск огня. После трудного дня спят товарищи. Почему среди них нет тебя? —      Я завороженно открываю рот, не ожидая услышать такие красивые стихи. Все ребята сделали то же самое, — Где теперь ты по свету скитаешься С молотком, с рюкзаком за спиной? И в какую сторонку заброшена Ты бродячею нашей судьбой?      Юрка направляет взгляд на меня, я смотрю на него, улыбаюсь. Эти стихи меня заставляют мурашки бежать по телу. Они настолько чувственные, что дыхания не хватит, чтобы дослушать их до конца, — Может быть, по тайге пробираешься, По колено в болотной топи, Иль под солнцем безжалостным маешься Где-нибудь в казахстанской степи?      Золотарев положил голову на согнувшуюся коленку, все заворожены выразительным голосом, который слегка подрагивал, — Может быть ты в снегах Приполья, И пурга заметает твой след? Может быть, этой утренней ранью На Памире встречаешь рассвет? Запорошена пылью дорожною, В сотнях верст от жилья в стороне, Может, ночь коротаешь беззвездную И не думаешь ты обо мне?      Юрка смущённо отводит от всех взгляд, боится поймать в глазах друзей неодобрение, но никто, абсолютно никто не смел перебивать товарища, всем без исключения был интересен стих, — И не знаешь, как часто ночами я, Подвигаясь поближе к огню, И с тоской о тебе вспоминая, Эту грустную песню пою.      Голос Юрки вот-вот должен был охрипнуть, сломиться от испуга и неуверенности, но он говорил громко и выразительно, подобно настоящему поэту, — Я гляжу на костер догорающий — Гаснет розовый отблеск огня. После трудного дня спят товарищи… Почему среди них нет тебя?      Глаза Юрки были заволочены серебряной плёнкой. Он перестал читать, смутился и опустил голову. Он утер глаза, не позволяя слезам скатываться по щеке.      — Юрка, это очень красиво! Получилось по-настоящему здорово!      — Почему ж ты раньше не читал?      — Ребята, что вы говорите, это просто... — Юрка неуверенно потянулся, отворачивая голову.      — Нет, очень здорово! Правда. Ты молодец, Криво, — Рустик перевел взгляд на товарища, улыбнулся. Затем Юрка посмотрел на меня. Я молчала. Но сколько эмоций и чувств было в этом молчании. Казалось, я запомнила наизусть эти стихи. И теперь до конца моих дней я буду представлять догорающий костер и вспоминать голос Георгия Кривонищенко...