2.Перо правосудия (Ра/Маат)

…И был сотворен мир — вершина божественной мысли. Поднятая из вод первозданного Нуна, Земля продолжала воплощать в себе все те хаотические несовершенства и неупорядоченность, из которых она была соткана. Папаша-Нун не желал отпускать детей, и проникал своими щупальцами, воплощенными в его собственной женской ипостаси Наунет, в самое сердце сотворенного мира. Живительным и грозным потоком хлынула среди золотых песков Священная Река, пересекая все три мира — земной, небесный и подземный. Нун желал присутствовать везде, и посеять семя хаоса в каждый уголок детища своих божественных отпрысков. Разрушительное безумство Нуна царило до тех пор, пока в мир не пришла хладнокровная Маат — воплощение божественного порядка, плод губительной страсти царя богов. Матерью ее была маленькая птичка, которой не посчастливилось петь прекраснее всех других. Созданная из любви, выросшая в тепле материнской заботы, она не осмеливалась покидать пределы родной рощи, каждый день наполняя ее чарующими звуками собственного пения. Голос ее достигал неба и был приятен богам. В один день, совершая свой робкий полет, она была подхвачена ветром Шу, что понес ее прямо к солнцу. Видит Неберджер — Шу не желал этого! Но разве мог он оспаривать приказы царя богов? А Ра — до чего же он был тогда молод и несдержан! Мамаша сгорела дотла, и от нее осталось одно-единственное золотое перышко, из которого родилось божественное дитя. Владыка мира не стал увиливать от внезапного отцовства. Он принял то единственное, что осталось напоминанием о его самой невинной связи. Порожденная из неистовых чувств Ра, бесстрастная Маат стала новой константой в мире, уравновесив хаос Исфет, проникший в мир из Нуна. Старик был вынужден отступить перед собственной внучкой, не в силах противостоять ей на новом поле, где отныне правила игры устанавливал не он. Маат стала единственной, кто был способен усмирить вспыльчивый характер ее отца. Она приложила все усилия, чтобы впредь обжигающая лавина безудержных страстей владыки не хлынула наружу, испепеляя все вокруг. Чтобы более ни с одним живым существом не случилось того, что произошло с маленькой птичкой, от пера которой она была рождена. Маат тонка и стройна, как жердочка. При обманчивой хрупкости ее запястий она железной хваткой держала бразды правления мировым порядком. Тонкие губы ее всегда были поджаты, из-за чего в их уголках образовались морщины. Никто не осмеливался смотреть ей в глаза — единственное, что досталось ей от отца. Ходили разговоры о том, что ее взгляд — карающее оружие правосудия — способен испепелять на месте даже божественную плоть. Ра был в курсе этих слухов и открыто посмеивался над ними. Он-то на своем опыте знал, что душенька Маат не настолько уж и грозна, и взгляд ее вовсе не обладает такими уж мощными свойствами. Но одного у нее было не отнять — каждый раз, когда Ра смотрел ей в глаза, даже его прошибало холодом от того, насколько пугающе-бесчувственно было их выражение. Но он не мог перестать заглядывать в них, словно каждый раз искал на дне их проблески живых чувств. На божественных собраниях она всегда восседала по правую руку от него, наравне с визирем Джехути. Ра счел, что союз порядка и мудрости не только обеспечит миру надежное будущее, но и укрепит его собственную власть. В отличие от Джехути, Маат не сказала ни единого слова, когда отец заявил, что ей следует связать себя узами брака с его визирем. Жених же отреагировал так, будто Ра предложил ему жениться, по меньшей мере, на самом Апофисе. Лицо его вытянулось, а сам он сразу сжался и стал озираться, словно боялся, что дражайшая невестушка вот-вот внезапно появится у него за спиной. — Как же можно… — жалким тоном пролепетал он. — Маат — справедливая душа самого владыки. Она слишком недосягаема для того, кто всего лишь визирь царя богов! Ра расхохотался. — Ничего, пообвыкнешь. Можешь считать, что я вверяю тебе свою душу на хранение. И только попробуй, — погрозил он пальцем, — доставить ей хоть одну неприятность. Джехути стал похож на кролика, загнанного в угол стаей волков. Но разве мог он противиться воле Ра? Ни до, ни после свадьбы, он так и не взглянул дражайшей супруге в глаза. Впрочем, мечтательная Нехемаут и педантичная Мехтуэрт с лихвой компенсировали ему недостаток женского внимания. Но для Ра Маат была незаменима. Джехути был прав — она действительно его душа, то, без чего он не смог бы существовать. Символический брак с визирем не мог быть препятствием для единения души и тела. Ее поцелуи сухи, прикосновения жестки, а сердце черство, словно навек покрыто той самой копотью, что похоронила под собой обугленные кости ее матери. Ра в приступах неистовой страсти хватал ее за руки — такие холодные и худые, похожие на птичьи лапы — целовал каждый дюйм ее тела — такого же худого, почти без намека на женские округлости — и чувствовал выпирающие отовсюду жесткие и тонкие, полые изнутри, как у птицы, кости. Когда Ра поднимал Маат на руки, чтобы опустить на постель, он был готов поклясться, что весу в ней не больше, чем в том самом перышке, из которого она была рождена, и которое теперь использует Анубис на взвешивании сердца усопшего. Маат ни разу не противилась, когда Ра завладевал ею, а он не задумывался о том, желает ли этого она сама. Себялюбие царя богов не позволяло возникнуть сомнениям — для него не существовало ничего, кроме его собственных желаний, и что хорошо для него, неизменно будет благом и для всех остальных. Молчание Маат не было для него плохим знаком, а всего лишь немым согласием. Иногда Ра казалось, что все, что происходит в душе Маат, неведомо даже ей самой — не может живая богиня вести себя, как кукла, управляемая бесчувственным кукловодом — самой мировой материей. Но, может, в этом и была суть Маат? Рано или поздно в мир должен был прийти воплощенный порядок, и мироздание лишь ждало удобного момента, когда это можно будет устроить. И вот, под руку подвернулся молодой и несдержанный бог солнца, слишком падкий на живую красоту. Когда Ра тянулся к Маат за повторной лаской, она останавливала его спокойным взмахом руки. — Твой напор слишком силен. Он изматывает меня, — равнодушно говорила она, не глядя в сторону Ра. Лишь однажды Ра удалось увидеть проблеск чувств в ее глазах. Судилище между претендентами на трон — сыном и братом почившего царя Осириса, длилось уже восемьдесят лет. Доколе они собираются еще изматывать его, Ра было неизвестно. Отец соколеныша Исиды, готовой глотки рвать за то, чтобы ее отпрыску, у которого еще молоко на губах не обсохло, отдали корону, никак не проявлял себя, но лишь до одного момента. Джехути прилюдно зачитал пасквиль, вышедший из-под пришитой Анубисом руки воскресшего Осириса. Последний угрожал выпустить из глубин Дуата демонов мщения, готовых покарать царя богов и всю его свиту, если те продолжат защищать убийцу. На этом моменте Ра осекся — он впервые задумался о том, что его упрямство может привести к не самым приятным последствиям. Именно тогда он вновь встретился взглядами с Маат, ища поддержки, и прочел в ее глазах первое настоящее чувство — беспокойство. Она смотрела на Ра не с привычным безразличием, а с мольбой — не доводить до точки кипения, не провоцировать Осириса, отдать трон Хору, чтобы не случилось необратимого. Уж Маат, как никто другой, знала, на что способны силы мщения. И она явно не желала, чтобы царь богов, ее отец, ее сердце, стал причиной раздора, в котором удар не минует и его самого. Маат боялась. И всю жизнь жила в страхе. Именно в тот момент она сама так ярко это осознала. То, что разбудило в ней жизнь в преддверии надвигающейся катастрофы - страх. Страх того, что однажды Ра не сможет остановиться, и его неудержимый нрав, его упрямство и вспыльчивость приведут к катастрофе. Мир будет охвачен огнем, и неизбежно обратится в прах. Погибнет от рук собственного создателя, как однажды погибла маленькая птичка, которой не посчастливилось обладать самым прекрасным на свете голосом.