Часть 6

Она больше не девственница. Этот факт разрывал сознание, рождая множество мыслей и логических цепочек, ядром которых было то что сейчас произошло. Секс... Какое грязное и циничное слово. Что-то для взрослых девочек, которые уже познали себя, свою женскую суть и неплохо поднаторели в мужском естестве. Это слово звучит как приятная сделка двух людей. Обменялись, каждый получил своё, разошлись, изредка отдавая мысленную дань, помня о хорошем вечере. Заниматься любовью... Она слышала, что это занятие называют ещё и так. Но то, что было сейчас, абсолютно точно не подходит под это определение. Любви не было ни в одном движении и жесте Голода, а со своей стороны она ощущала только отрицание и боль. Нежелание принять ситуацию. Как будто, если она это отрицает, то до конца всё не свершилось. Как будто этот ужасный опыт обойдёт стороной Гермиону Грейнджер, со временем сотрется из памяти, исчезнет. Перестанет чувствоваться. Она мало читала романов, а теперь жалела. Ей было не с чем сравнить. Нужно подогнать свою ситуацию под другие рамки, проанализировать и получить ответ, как действовать дальше. Жалела она и том, что мало прислушивалась к болтовне девочек в гостиной Гриффиндора. Ей были не интересны назойливые вкрадчивые голоса девушек, делящиеся первыми сокровенными тайнами. Как жаль, что она не прислушивалась, упускала возможности заглянуть хоть мельком в закулисье любовных похождений. Сейчас это было бы весьма кстати. Она чувствовала, что над ней смыкается вакум из её собственных ощущений, притупляя все оттенки эмоций. Наверное, это защитная реакция мозга. Чтобы не сойти с ума, он подтасовывает факты, переплетает струны души. Гермиона делает вдох и отпускает ситуацию. Ничего страшного. Её первый раз оказался неудачным. Она учтет ошибки. Исправит модель своего поведения. И в следующий раз будет готова, более того, он произойдёт только когда она сама этого захочет. Ещё одна странность её воспаленного сознания: второй раз тоже будет с Голодом. Гермиона сейчас поняла, что представляет, хоть и мельком, половой акт, и там Голод. Только он может её так касаться. Только ему позволено её целовать. Почему? Сама не знала. Просто он уже за чертой, а других сюда приглашать или впускать не хочется. Не то что бы она и Голода хотела, но от мысли, что кто-то другой проделал с ней тоже самое, выворачивало, хотелось сдохнуть. Не умереть, а именно сдохнуть. Тихо, свернувшись калачиком, один на один со своими призраками и страхами. Потолок в этой проклятой комнате тоже был белым. Она заметила это боковым зрением, когда Голод поднялся и прошёл в ванную. Пряжка его ремня нежно позвякивала металлом, и этот звук почему-то ей понравился, показался родным. ЕГО звук. Слезы высохли, вдохнуть получалось только рвано, прерываясь на всхлипы. Между ног липкая влага застыла и вызывала дискомфорт. А ещё дискомфорт вызывала пустота. Внутри ощущалась странная пульсация. Организм хотел продолжения, а мозг не может правильно трактовать болезненные спазмы внизу живота. Казалось, что её тело отвергает только что произошедший половой акт. Скорбит о целостности. Жалкое зрелище же она представляла из себя сейчас. Лицо и волосы в слезах, платье в непристойном виде, плечо и промежность болели, а душу вывернули наизнанку. Гермиона задавала вопрос себе мысленно: почему она всё ещё продолжает жить? Дышать? Почему не лишилась рассудка? Сейчас это воспринималось бы, как избавление и облегчение. В ванной полилась вода. Голод смывал с себя последствия вечера и запах. Их запах. Терпкий, сладкий, греховный. Он не вызывал отвращения. Удивительно было осознать, что каких-то два часа назад Гермиона горела жизнью, любопытством, энтузиазмом, хотела узнать, что представляет из себя Голод? Что задумал Темный Лорд? Где сейчас ребята? При мыслях о Гарри и Роне кошки в её душе заскребли с удвоенной силой. Ей казалось, что в тот же миг, когда они её увидят, то непременно прочитают по ней всё до мельчайших подробностей о сегодняшнем вечере. Впервые за их долгую дружбу она не хотела рассказать друзьям о своем увечье, душевном и физическом. Они, конечно, всё поймут, постараются отомстить, безрассудно кинутся её защищать. Вот только исправить ничего нельзя. ЭТО было. И пусть это теперь останется её тайной. Первой тайной, что будет только её, ношей, которой она не разделит с верными друзьями. Будет бережно скрывать свой секрет, ограждая его от друзей. Ей не хотелось их марать даже знанием своей беды. Было ли это изнасилованием? С технической стороны — да, Гермиона это понимала. Но какой-то мерзкий голосок внутри обвинял её саму в произошедшем, он же и посоветовал ей молчать. Жертвой она себя не чувствовала, если только жертвой собственного ущербного сознания, которое не может отделить черное от белого. Шум льющейся воды стих. Гермиона глубоко вдохнула и села. Поправила, а затем сняла платье через голову и кинула его под дверь ванной. Чёртова тряпка, это оно виновато в том, что случилось с ней. Отныне она никогда не будет надевать вещи для того, чтобы понравится мужчине. Теперь она будет носить только закрытую и очень удобную одежду. Черную или серую. Пусть ни одна клеточка кожи больше не будет доступна взгляду противоположного пола. Гермиона прижала колени к груди и склонила на них голову, внутри сжалась пружина, готовясь встать, как только Голод войдёт в комнату. Пусть он увидит этот слабый протест, пусть знает, до какой крайности он довёл Гермиону Грейнджер. О том, что Голод мало, если не сказать, ничего, не знал о её привычках и характере, Грейнджер предпочитала не думать сейчас. Ручка повернулась, дверь отъехала, он вышел. Глаза в глаза на секундочку. Голод отвел взгляд на платье, которое отодвигалось следом за дверью. — Я слышал глухой удар о дверь, но решил что показалось. Спасибо за сувенир, детка. Голод грациозно нагнулся, взял платье в руку, поднёс к лицу и глубоко вдохнул. На губах та самая улыбка. Нагловатая и ленивая. Из одежды только полотенце на бедрах. Капельки воды поблескивали на теле. Видимо, не вытерся после душа. — Пожалуйста, ублюдок! Гермиона, совершенно голая, без стеснения прошествовала в ванну, захлопнув за собой дверь. Голод присвистнул. — С первой ссорой, милая. — протянул он. Когда Гермиона вышла из ванной, оба были одеты. Она — в джинсы, футболку и пуловер, которые нашла в шкафу, яростно вывалив всё содержимое на пол и не потрудившись его поднять. Он — в привычные черные брюки и черную водолазку с высоким горлом. Портупея и меч лежали у его ног. Голод курил. Она почувствовала запах рома и древесины ещё находясь в душе. В одной руке он держал сигарету, второй прокручивал какой-то круглый, золотой предмет с цепочкой. Держа его большим пальцем, указательным и средним. Вероятнее всего это медальон, думает Гермиона. Его взгляд безучастный, из наглых губ ровно и тонко выползает струйка серого дыма. Ни намека на бурю в душе, которая сейчас творится у неё внутри, даже тени на эмоцию нет. Красивое лицо остаётся спокойным и когда он поворачивается корпусом в её сторону: — Я полагаю, ты будешь рада узнать что с твоими друзьями всё в порядке? Они живы, на вид вполне здоровы и придумывают абсурдный план по твоему спасению, хотя и понятия не имеют, где ты. Злость на Голода на несколько мгновений покидает сознание Гермионы, и она улыбается. Искренне и лучезарно. Затем, спохватившись, делает серьезное лицо, садится по-турецки напротив Голода и вопросительно выгибает бровь, устремив на него равнодушный и серьезный взгляд. — Откуда у тебя эта информация? И где гарантия, что ты говоришь правду? Голод усмехнулся. — Это портал, — он поднял вверх руку и покачал на манер маятника золотым медальоном. — Второй расположен рядом с местом, где последние два дня находятся твои друзья. Я сам его там установил и зарядил энергией. Магии теперь там хватит на несколько десятков лет, портал не выдохнется. — И что ты хочешь взамен на предмет в твоих руках? — Помощь. — спокойно отвечает Голод и продолжает: — Прежде всего мне нужна информация о крестражах. И, отвечая на твой удивлённый взгляд, да, я о них знаю. Хотя не уверен до конца, что именно с их помощью меня призвали в ваш мир. Смертные давно, очень давно не использовали деление своей души, да и вообще, такое происходит нечасто, все случаи создания можно пересчитать на пальцах. Это губительно для вашей природы. Последний известный мне случай заклятия крестраж был более шестисот лет назад. Парадокс, но, создавая крестраж в целях милосердия жизни, волшебники её укорачивают. Не сами, конечно. Заклятие работает и может хранить осколок души хоть сотню лет. Только вот люди не терпят наглецов, посмевших совершить то, что выходит за рамки приличия. И, тем более, претит мысль о том, что у кого-то хватило духа на использование ужасного, по их мнению, средства для бессмертия. Крестражи уничтожают. Всегда. На моей памяти не было ещё случая, чтобы крестраж спокойно просуществовал более пятнадцати лет. Парадокс в том, что все они могли бы прожить долгую, а иногда и блестящую жизнь, если бы однажды им не пришло в голову создать крестраж. Большинство погибает при его создании, так как их магия слаба и не может выдержать подобного напряжения. Но иногда случается и такое — крестраж уничтожает "добродетель" владельца. Вот и Гарри, я не ошибся? Гарри ведь? — получив рассеянный кивок Гермионы, мужчина закончил начатую фразу: — Вот и Гарри намерен уничтожить кусочки души вашего самопровозглашённого Лорда. Несколько мгновений стояла тишина, затем Гермиона ответила, стараясь, чтобы её голос не срывался на крик: — В наш мир? Шестьсот лет назад? Вызвали, да? Ты сам слышишь, что ты говоришь? Ты хоть понимаешь, как это звучит? Ты похож на полоумного, сбежавшего с Азкабана, наглеца. Откуда тебе известно о крестражах? Что тебе нужно от меня? Нет, это какое-то сумасшествие, ей-Богу, мне это снится. И, распылившись, она даже ущипнула себя за руку. Заметив это, Голод лишь слабо улыбнулся и в своей манере тихо, но властно произнёс: – Крошка, не стоит делать себе больно. Как и не стоит забивать свою прелестную головку ненужными вопросами и домыслами. Я тебе всё расскажу, когда придёт время, хотя, наверное, ты обо всем догадаешься сама. На данный момент тебе следует запомнить и выполнить две вещи: рассказать мне, что тебе известно о крестражах и постараться их найти. А я могу гарантировать тебе безопасность на всё время поисков. И твоим друзьям, разумеется, тоже безопасность гарантирована. Несладко придётся тому, по чьей вине хоть волосок упадёт с твоей головы. Гермиона закрыла глаза и шумно выдохнула. Ладно. Будем играть по его правилам. Главное — выбраться отсюда и увидеть друзей. Безопасность, конечно, спорное утверждение, но хотя бы даёт призрачное ощущение уверенности. Час спустя, после того, как Гермиона рассказала Голоду о том, что известно троице про крестражи, оба стояли на окраине Хогсмида. Свежий осенний воздух приятно охлаждад легкие. От пьянящего воздуха свободы даже немного закружилась голова. Оказывается, свобода пахнет дымом, который доносит до них ветер из печной трубы одного из жителей Хогсмида. Сердце ускорило ритм благодаря переживаниям, что сделка сорвется, Голод передумает или им помешают. Мозг накидывал всё новые и новые варианты предстоящей неудачи. Но внешне Гермиона старалась вести себя спокойно, стараясь утихомирить заодно свои лихорадочно соображающий мозг и трепетавшее в предвкушении сердце. Оказалось, что всё это время она была рядом с Хогвартсом. В одном из домов близлежащей к школе деревни. Отсюда можно трансгрессировать. Только вот куда, она не знала. И без палочки это возможно только у самых сильных волшебников, Гермиона не знала, сможет ли она трансгрессировать без палочки, проверять это сейчас совершенно не хотелось. К счастью, это и не требовалось. Голод вложил ей в руку медальон, как только они пришли к месту. И теперь держал её руки в своих, смотря ей в глаза. Его расстёгнутый к ног черный плащ трепал осенний ветер, вместе с тем поднимая и кружа а танце жёлтые листочки осины. Портупея была надета, поэтому рукоять меча было видно из-за плеча. Он не улыбался, а во взгляде читалось некое подобие беспокойства. Беспокойство? Неужели за нее? Ха! Смешно. Тогда что это? Неизвестно. Да и не важно. Сейчас его присутствие ощущать было тягостно. Но гриффиндорка молча и сосредоточенно ждала, когда же он отнимет руки и покинет её личное пространство. Словно прочитав её мысли, Голод, слегка коснувшись её щеки губами, произнёс: — Ответы ищи в библии. Голод отпустил её руки и сделал шаг назад, а девушка тут же открыла медальон, бросив последний, встревоженный взгляд на мужчину, и улыбнулась, чувствуя, как её засасывает пространство. Он снова остался один, и этот факт тяжелым грузом лег на плечи. Голод закрыл глаза и даже как-то сгорбился на секунду. Но лишь на секунду. Воздух прорезал резкий хлопок. Кто-то трансгрессировал. В мгновение ока его лицо превратилось в железную маску, потому что глаза наткнулись на растворяющегося в воздухе человека в мантии пожирателя. Жалкий идиот. Надеется спастись и преподнести своему недоумку-хозяину новость о том, что правая рука Воландеморта любовно отпустил грязнокровку, в то время как они, верные пожиратели, сбились с ног в поисках её дружков. Даже не посмотрев на юнца, Голод делает усилие и выплёскивает наружу мощь, которую слишком долго сдерживал. Чуть больше чем нужно, но это и на руку. Безымянный господин в маске падает, как подкошеный. Голод чувствует, как в нем медленно затухает огонек жизни. Он как бы спит, но уже не сможет проснуться. Голод забрал его магию и жизненные силы. Быстро и без мучений закончилась его земная жизнь. По мнению а-ля очень важных людей в масках, было бы разумнее использовать Гермиону как приманку. Нужно было появиться с ней в каком-нибудь людном месте, и два храбрых малолетних рыцаря придут её спасать, обрекая тем самым и себя на гибель. Что ж, хороший план. Жаль только, что он не совпадает с интересами Голода. Он не позволит, чтобы ЕЙ причинили хоть малейшую боль. Иначе он перестанет сдерживать свою истинную силу и предназначение на земле. С большим удовольствием он повергнет этот мир в хаос и разожгет небывалый костёр войны, страха и мора, для которых и был предначначен.