last words of a shooting star / part 5

      Мир замирает, мир останавливается и мир сжимается до одной точки.       Диана моргает. Диана трет глаза. Диана больно кусает себя за ладонь, надеясь, что это сон. Но ничего не происходит; она не просыпается в мягкой кровати и Доктор не пьет кофе, разбираясь с утренними письмами, у подножия кровати.              Ничего не меняется, только поднимается прохладный ветер, доносящий отголоски лесной песни.              Немного позади Арлекино стоит высокий мужчина с глазами темными, как полярная ночь, и волосами такими же жесткими, как медвежья шерсть. Он пошел в мать мозгами, но внешность взял суровую, как зима; вылитый дед, которого тоже забрал лес. Широко расправленные плечи, ухоженные руки и расчесанная борода; противоположность всему, как выглядел отец.              Демьян возмужал и похорошел.              Предатель. Такой же, как Дария.              Злые мысли горячат кровь; Диана годами точила клыки — потому что, вопреки всеобщей уверенности, она не родилась острозубой.              И крик сдавливает горло, но охотница сдерживается. Охота требует терпеливости.              Диана прячется за Дотторе.              Он радуется любой близости, любому прикосновению, и потому сжимает на миг ладонь. Она же опускает подбородок на мужское плечо и шепчет жаркий вопрос на ухо:              — Кто это возле Арлекино?              — Новый учитель математики. Бывший финансист Панталоне.              Как же высоко брат поднялся…       От ярости тошнит; это нечестно, это несправедливо, это… Он должен был проиграть в жизни, потому что отверг собственное предназначение, но он стоит, полнощекий и высокий, здоровый и счастливый, закутанный в кожаный плащ, и, кажется, ни про что не жалеет.              Улыбается Арлекино так, как Диана улыбается Дотторе; глаза остаются устало неподвижными.       Смахивает невидимые пылинки с накидки девушки и сутулится, чтобы по-собачьи заглядывать в красные глаза.              Ах.              — Я устала, — врет охотница. — Мне нужно прогуляться.              — Только не уходи далеко в лес, — отвлеченно кивает Доктор и отпускает ладонь.              Растворяясь между зданиями, Диана думает лишь про одно — как Демьян спит долгими ночами? Сладко ли и крепко или мечется между мягкими шелковыми подушками?       Известно ли ему, что поселение уже не деревня, а большая могила?              Урод. Придурок.              Вспоминает ли брат, что бросил? Кого оставил? Знает, что Давид родился через год, как он уехал?              Предатель.              Ноги приводят не в лес, а в сад, и правильно — чаща опасное место, когда Зов звучит так ясно. Диана закрывает глаза, но видит только мрак и слышит только собственный пульс. Это хорошо — ярость, которую она испытывает, может призвать волчьи клыки в приют. Стая уже привыкла к человеческой плоти.              Но не Демьян, конечно, он же уехал до того, как наступил голод!              Диана пинает старое дерево, пока не начинает болеть нога. И тогда ударяет ствол еще раз, не зная, куда еще девать проклятое чувство. Зов закрывает привычные дороги и собственная печаль уже не обратиться на чужую смерть; интересно, как отец не боялся еще годами ходить на длинные охотничье вылазки?              — Дети, не заставляйте меня спускаться! — доносится мужской голос над ветвями желтой яблони.              Но Диана все еще помнит, как звучал отцовский бас и прячется за дерево.              Демьян громко распахивает ставни и выглядывает во двор, но никого не видит. Темные глаза внимательно вглядываются в сумерки, но не находят ничего, и тогда брат допускает роковой промах. Он удаляется, скрипят половые доски и шумно открывается дверь, но не закрывает окно.              Любопытство порок только тогда, когда это касается Дотторе.       Диана не спускалась в подвал и не заходила в южное, лабораторное крыло, даже когда Доктор гостеприимно не запирался на ключ. Она догадывалась, что это ловушка, и приходила только тогда, когда получила приглашение. А еще она боялась увидеть сосуд, где он выращивает собственные копии.              Но Демьян не опасный безумец, а жалкий трус, и комната, которую он занимает, это всего лишь спальня, а не преступное логово.              Очаг построен хорошо; кирпичи гладкие и холодные под пальцами.       Зацепиться, чтобы подтянутся и вскарабкаться на второй этаж, не за что. Хорошо, что Диана упрямая.              Рывок — падение. Рывок — падение. Благо, под ногами желтая мягкая листва и взбитая в месиво грязь, так что боль практически не ощущается. Только охотничий костюм превращается в тряпки, но Доктор купит еще один.              — Куда ты лезешь? — смеется в затылок Чайлд. Девушка знала, что это он еще до того, как юноша повернул в сад, — ни с чем не спутает знакомый шаг. — И главное, тебя подсадить?              Диана отряхивается, но руки все равно липкие и мокрые. Грязь стекает в рукава.              — Новый учитель математики — мой старший брат, — произносит охотница и по-птичьи склоняет подбородок.              Выжидает, примет ли Тарталья новый виток того, какая она очевидно чокнутая, или развернется и позовет Дотторе. Но юноша лишь удивленно сводит брови и кивает.              — Ох. Тогда конечно, — Чайлд садится на корточки и позволяет взобраться себе на плечи; осторожно встает и терпеливо ждет, пока Диана найдет, за что уцепиться.              Безуспешно. Дом не дерево.              Мужские ладони горячо ощущаются даже сквозь кожаный костюм. В любой другой бы день охотница бы думала лишь про то, как неправильно они расположены и как слишком крепко юноша сжимает плоть.              — Ты не тяжелая, — убеждает юноша. — Не спеши.              — Спасибо, Аякс, — почему-то краснея, шипит Диана. — Еще немного.              Наконец, под ногтями оказывается неровный выступ и она подтягивается.       Рефлекторно, Диана почему-то знает что делать и куда ставит ноги, и она даже не меняет воздух в груди, как закидывает грязные сапоги на белоснежный подоконник.              — Вау. Это впечатляет, — показывает большой палец Чайлд с земли.              — Спасибо, — оборачивается девушка до того, как нырнуть в окно.              — А почему ты просто не постучишься в двери? — задает юноша наконец-то вопрос, с которого бы и стоило начинать разговор.              — Мы плохо расстались, — пожимает девушка плечами и прячется в полумрак чужой спальни.              Тарталья говорит еще что-то, но Диана захлопывает окно. Как и любой охотник, она думает лишь про дичь; как и любая сестра, она беспокоится лишь за то, узнает ли брат, в кого она превратилась.              Девушка медленно осматривается.              Кажется, будто бы она перепутала спальни. Демьян — чистоплотный и обожающий порядок, а помещение завалено бумагами и книгами; стол занимает папка со странными рисунками. Каждый лист изображает лес, и каждое дерево блестит багряными глазами.              В скомканной постели валяется пустая тарелка, наполненная куриными костями. У подушки засохшими каплями блестит кровь и Диана делает первый, осторожный шаг, чтобы заглянуть в шкаф, как открывается входная дверь.              Узнавание это секундное дело, но Демьян смотрит внимательно. Когда он уезжал, она знает, чтобы была худой, угловатой и уродливой — волчонок, а не подросток. Спустя десятилетие Диана… охотница, хотя не титул вернул румяные щеки, вьющиеся пряди и здоровое тело.              — Сестрица, — улыбается Демьян, будто бы не прошла вечность с последней встречи. — Вижу, ты тоже выбилась в люди.              Почему-то она представляла, что первая фраза будет другой. Не надеялась, конечно, не извинение или теплое объятие, но усмешки не ожидала тоже.       Ладонь сжимается в кулак.              — Ты слышал про то, что случилось?              Брат разочарованно вздыхает. Он долго трет нос до того, как заговорить, и Диана опять чувствует себя, как маленькая девочка, которая случайно испортила церковную рукопись, над которой так старался брат.              Шаг, шаг и шаг, пока она не ударяется о подоконник.              — Лавина? — хватает наглости уточнить. — Да, конечно. Мне жаль, но я давно писал матери, чтобы она собиралась и переезжала в город. Ко мне или к Дар.              Диана несколько раз открывает и закрывает рот, будто выброшенная на лед рыба. Возмущение отупляет.              — Ты не писал, — собственный голос напоминает собачий лай.              Кровь не кипит, а стынет. Ужас холодит руки и глаза приходится спрятать в потолок, чтобы не разрыдаться.       Одиночество — вечный спутник, даже в горечи.              — Откуда тебе известно? Ты не научилась читать, — хрипло смеется брат. Это отцовский хохот, но Диана не помнит, чтобы он звучал так жестоко. — Все еще?              Молчание затягивается. Охотница нервничает; заламывает ладони и снимает грязные перчатки.       В памяти оживают неприятные картинки; и разорванные книги, и сломанные игрушки, и перевернутые тарелки; они, старший брат и младшая сестра, соперничали еще до того, как она переняла на себя охотничье обязанности.              — Так кто ты? Охранница Дотторе? — допытывает Демьян. — Сомневаюсь, что ассистентка или помощница.              — Нет. Я… — Диана растерянно заламывает ладони, не зная, как ответить.              — Ох, прости. Я… Сестра, я… — внезапно произносит брат и склоняет затылок.              Первый миг охотница не понимает, что происходит; пока не замечает, куда смотрит Демьян. Красная печать Фатуи горит на ладони, как клеймо принадлежности.              — Извини меня, пожалуйста, — выдыхает Демьян испуганно. И, неожиданно, он падает на колени. — Я сожалею. Я не имел право так разговаривать.              Для Дотторе это просто безделушка. Он отдал перстень легко, в одно элегантное движение руки, стоило лишь засмотреться на рубин.       Но брат, наверное, видит символ абсолютной власти.              — Демьян, ты чего? Поднимись, — неловко блеет Диана.              Она мечтала не про это. Она хотела не этого.       А другое прощение. Другое сожаление. Не за грубое слово и не из-за того, что она носит чужой перстень.       А за предательство и из-за того, что действительно жаль.              Брат молитвенно протягивает руки, и девушка осознает, что это первый раз, как она встречается с обычными членами Фатуи.              Чайлд носит такое же кольцо, только сапфировое. Панталоне — аметистовое. И она предполагала, что они ничего не означают. Дорогое украшение, которыми так любят обозначать себя предвестники; у Дотторе даже кинжал, который он носит у левой руки, расписан драгоценными камнями. Оттого рукоять неудобно скользит между пальцами; правда, они используют лезвие лишь для того, чтобы нарезать яблоки.              — Я не знал, — повторяет брат. — Не знал…              — Поднимись, пожалуйста, — просит девушка нервно, оборачиваясь на окно. Сумерки сгущаются и комната погружается в полумрак. — Это просто подарок.              — Просто?! — переспрашивает Демьян. — Ох, Диана-Диана. Порой мне кажется что у тебя не только повадки, но и мозги звериные. Это не просто подарок и не просто перстень, а печать, которую носят только Предвестники.              Лицо растягивает грустная улыбка, и девушка проглатывает очередное оскорбление.              — И что? — мягко произносит охотница. — Для меня это ничего не значит.              — Но для меня — да, — напоминает Демьян про разные жизни, которые они ведут, обменявшись судьбами. — Ты не помощница и не охранница. Я боюсь предположить…              — Охотница, — отзывается девушка. И в первый раз в жизни она не гордится, когда произносит это: — Я охотница Дотторе.              Брат хмыкает и бурчит что-то про “эвфемизм”. Она не знает, что это означает, но догадывается, что очередной грязный намек.       Правдивый, конечно, но такова цена, чтобы выжить.              — Дария бы умерла от зависти, — опять смеется Демьян.              Он поднимается на ноги только для того, чтобы опуститься на стул. На темные глаза, кажется, попадается папка с рисунками.              — Жаль, что она просто не умерла, — вырывается еще до того, как Диана осознает, что говорит.              Девушка испуганно прикрывает рот, но быстро вспоминает, что уже не просто младшая сестра. И у кого за лопатками скрывается ружье.              — Диана! — громко опускается на стол мужской кулак, но девушка даже не вздрагивает.              — Вы бросили меня, — наконец-то объявляет охотница приговор: — У матери нет руки, потому что ты уехал.              — У матери нет руки, потому что ты дерьмовая охотница, а не потому что я или Дар уехали. Если бы мы остались, то сожрали бы тебя. Одной ладони было бы мало, чтобы наесться.              Мир сжимается до одной пульсирующей точки и Диана тратит все капли собственной человечности, чтоб не схватиться за дробовик.              — Я ненавижу тебя, — рычит девушка и уверенно подходит к двери.              Рука уже тянется, чтобы повернуть ключ.              — Ничего не поменялось, получается, — пожимает Демьян плечами. — Прошло десять лет, и ты все еще жалкая маленькая девочка, которая боится изменений. Такая же, как и в день, когда я уехал. Забавно, как некоторые люди не меняются.              Ох.       Горячая слеза заползает в рот.              — Я прокричал отцовское имя в лес, — кидает брат. — Да, Диана, это был я. В день, когда уехал. Я.              На миг зрение темнеет.              Дробовик поет под пальцами. Это не папино ружье; оно, как и семья, похоронено под сугробами.       Новое же оружие не имеет ничего против, чтобы пролить отголосок собственной крови на темный паркет.              Вдох.       Выдох.              — Неправда, — наконец произносит Диана и разряжает дробовик. Пули, звеня, катятся под ноги. Так безопасно; она догадывается, что не удержится в следующий раз.              — Я предполагал, что ты выстрелишь, — усмехается брат.              Мысли путаются… Если существует хотя бы малейший шанс, что это Демьян выкрикнул папино имя в лес…       Но брат считал, что это всего лишь сказки. Разве нет?              Диана пересекает помещение и открывает окно в одно движение. Морозный воздух обдувает лицо, наверняка красное и перекошенное от ярости.       Девушка смотрит вправо, смотрит влево, пока не отыскивает глазами сосновые верхушки. Родной лес далеко, но ветер и волки разнесут крик. Она собирает руки в рупор и делает глубокий вдох:              — Демьян! Демьян! Демьян! — повторятся имя трижды.              Горло болит, но горечь, до того сидящая в груди, растворяется. Девушка расправляет плечи и в первый раз за долгое время чувствует облегчение.              А Демьян встает так резко, что опрокидывает стул.              — Так ты же не веришь в отцовские сказки, — поднимает Диана брови и хлопает дверьми.