drunk walk home : part 1

Вечер скучный и холодный. Ветер завывает унылые песни и каждый новый порыв метели норовит снести шатер. Подсвечники мерцают и гаснут, и слуги только то и делают, что зажигают свечи. Диана уже изучила потолок палатки; наизусть запомнила неровности и торчащие нити. Она то и дело переводит взгляд на ружье и тихо вздыхает в воротник норковой накидки. Лес так близко и так далеко; когда она закрывает глаза, она видит многочисленные ноги, несущие ловушки, и другие глаза, изучающие местность. Волки тоже прибыли на турнир, но пока прячутся. Наблюдают. Чтобы не умереть от скуки, Диана занимает собственные ладони разноцветными обрывками шелковой ткани. Она плетет ремешок. Дотторе и Банкир играют в бридж. Доктор жульничает только потому что может; Банкир не замечает этого только потому что забыл в поместье очки. Они спорят не на деньги и не на власть; играют просто так, без высокой ставки и лишь для того, чтобы убить время. Охотница чувствует, что Дотторе скучно тоже. Он швыряется картами, он неправильно подсчитывает очки и он раздраженно раскачивает ногами, то взбираясь с пятками на стул, то садясь ровно. Мужчина злой и усталый; после долгой дороги он не обрадовался, когда услышал про охотничий турнир, организованный инвесторами. Вместо теплой постели они отправились в лес, в прокопченный лагерь с кривыми шатрами и пьяными солдатами. А на ужин подали ненавистную дичь. В очередной приступ подвижности Доктор переворачивает бокал на пол. Вино разливается на затертый ковер. Диана поднимается на ноги; меняет собственный бокал на опустевший и становится за Дотторе. Он держит одни козыри. Мужчина задирает подбородок и они встречаются взглядами; красные глаза тускло горят в тени маски. — Приятно видеть, что это одинаково мучительно как для меня, так и для тебя, — замечает Доктор. Девушка вздыхает. Она посреди лесной чащи, но охотиться запрещено, пока не прозвучит турнирный горн. — У меня болит голова. Доктор жестами просит наклонится и трогает губами лоб. Ничего, конечно. — У меня тоже, — тогда отзывается он. Девушка возвращается на место; считает узелки и затягивает новое плетение в ремешок. Она слышит, как хохочет Чайлд с солдатами, и ощущает себя, будто собака на привязи. А в шатер входит самая очаровательная девушка, которую охотница только видела. Не рыжеволосая, а огненная, не зеленоглазая, а изумрудная; не красивая, а прекрасная. Незнакомка двигается плавно, будто замораживает время, и так грациозно, как дикая кошка. Диана еще не охотилась за тиграми; они обитают далеко за горами, куда не ходят сани. Изумительная девушка, должно быть, шпионка Фатуи, улучшенная инъекциями и операциями. Но она обходит игральный стол, а не кладет на поверхность никакой отчет, и опускает ладонь с перламутровыми ногтями на плечо Панталоне. В ответ на прикосновение мужчина поднимает взгляд; перестает сосредоточенно рассматривать пасьянс, разложенный Дотторе. — Друг, познакомься. Это Ники, — улыбается Банкир. — Кто она? — и хотя лицо скрывает маска, Диана знает, что Доктор удивленно поднимает брови. Он не привык чего-то не знать. Особенно про Панталоне. — Кто-то вроде Ди, — смеется мужчина, приобнимая Ники. — Разве что не такая кровожадная. Девушка отрывает глаза от фенечки, которую плетет; новый ремешок для винтовки. Она быстро осматривается собственные ладони; боится, что не смыла оленью кровь. Но Банкир не про это. Она не понимает намек первое мгновение. Никки, будто бы сжалившись, наклоняется и расцеловывает Панталоне в щеки. — Ах! Поздравляю, — хлопает Доктор в ладони. Он поворачивается; когда девушка ловит красный взгляд на себе, мужчина закатывает глаза так, что в прорези маски виднеются только белки. Диана повторяет жест. — Я все видел, — смеется Банкир; он совершенно не злится, по уши, кажется, влюбленный. Ники не здоровается с Дотторе; наверное, чувствует запах смерти, который источает мужчина, и потому лишь опускается в быстрый поклон до того, как отвернутся. Так случается часто. Между глазами и звеньями плетения неожиданно оказывается чужая рука. — Я много о тебе слышала, охотница, — улыбается Ники белоснежными, ровными зубами. Диана не знает, как ответить. Она нехотя пожимает ладонь девушки. — Ты из северной деревни, верно? Мне очень жаль… — Откуда ты? — интересуется в ответ Диана; она привычно проглатывает горький привкус чужой жалости. — Запад. Книжный город, — горделиво расправляет Ники плечи. — Малые земли, — вспоминает охотница атлас, который так обожал Демьян и который она разорвала на мелкие кусочки. — Где водятся кони и дикие быки. Лошади жесткие на вкус. Быки горькие. Ники, наверное, сладкая, как сахарная вата с ярмарки. — Я тоже буду участвовать в соревнование, — добавляет девушка, присаживаясь на стул напротив. — Первая охота. Доктор шумно оборачивается. Диана вздрагивает; так, наверное, ощущает себя эксперимент. Мужчина ждет, как она отреагирует. — У меня не первая, — отвечает Диана. Она прикусывает язык, чтобы ничего не добавить. Ники выглядит так, что девушка догадывается: она не поймет ни что такое нужда, ни что такое голод, ни что такое охотится с четырнадцати лет. Может, это хорошо; горечь, въевшаяся под кости — не повод для гордости. — Надеюсь, ты меня чему-то научишь, — еще раз лучезарно улыбается девушка. Ники предлагает товарищество без издевки и не для того, чтобы унизить или подчеркнуть собственное великолепие. Диана — единственная другая женщина, которую пригласили на охотничий турнир; и стоило бы подружиться. — Не думаю, — отзывается охотница. Она забрасывает ремешок в саквояж с нитями и поднимается на ноги. Перчатки торчат из дубленки Дотторе, перекинутой через сундук. Она подбирает снаряжение, перехватывает ружье и наклоняется, чтобы пролезть через подол палатки, как в затылок бьет голос: — Лес наполнен не только зверями, — напоминает хозяин. Доктор откидывается на стул, немного раскачиваясь. Из ладони выпадает карта — червовый туз. Диана молчит. — Слуги расставляют ловушки и другие охотники изучают местность. Смотри внимательно во что стреляешь, — наконец, добавляет Дотторе. Он неоднократно объяснял в чем разница между медведями, лосями и людьми. Безуспешно. — Я не в лес, — отзывается девушка. — А куда? Пить пиво с солдатами? — хотя подразумевается, конечно, Чайлд. Охотница пожимает плечами. Доктор отбрасывает от себя карточный веер; Панталоне разочарованно вздыхает. — Пошли, тебе надо выспаться перед завтрашними играми, — он подбирает бушлат с земли. — Ты устала? Диана вздыхает и кивает. Если Доктор считает, что она устала — значит, так и есть; собака слушается, когда хозяин говорит. … Палатка крошечная, заваленная шкурами и подушками. Свечи коптят, и запах до того сильно щекочет нос, что и Диана, и Доктор чихают. Они уже не смеются; лежат полуголыми и полусонными между пледами и одеялами. Между ними разорванный пергамент, алкоголь и корзинами с перезревшими фруктами. Под червивыми яблоками гниют дыни; аромат стоит сладкий и тошнотворный. Но в первый раз за вечер мужчин выглядит расслабленно. Лицо пересекает вдавленный след от маски, но он медленно разглаживается. Так же, как и улучшается настроение Дотторе. Первые полчаса он молча лежит у Ди на груди; она выписывает пальцами круги между напряженно сведенными лопатками. Через некоторое время плечо щекочет сухой поцелуй и еще через мгновение Доктор медленно садится. Но молчание не прекращается. Диана протягивает ладонь, чтобы убрать кудрявые пряди, закрывающие алые глаза. Дотторе вздрагивает, сонно моргая, но отдается в прикосновение. Он наваливается на тело девушки, пока она, ойкая, не подается и не падает на подушки. Чужой вес привычно вжимает в тонкий, походный матрас; Диана любит это ощущение, и сцепляет ноги в замок за мужскими; обнимает разукрашенные веснушками плечи и расцеловывает недовольное, сморщенное лицо. Дотторе теплый и сильный; и когда молчит, кажется, что идеальный мужчина. Жаль, что нелюбимый. Может, это пройдет. Охотница надеется, что рано или поздно испытает к Дотторе то же чувство, что ощущает, когда нажимает на курок. — Я ненавижу это, — щекочет дыхание ухо. — Палатки, пропитанные запахами пламени. Эль, от которого сводит живот. Походные песни, звучащие до полуночи. Обычно сегмент посещал подобный бедлам. Диана тяжело вздыхает. — А мне нравится, — но между ребрами злобно втискивается острый палец, и она закашливается. — Едва ли. Турнир — это не охота, а стерильное, отрепетированное представление. Ты возвратишься фрустрированной. Диана морщит брови. — Не удовлетворенной. Изголодавшейся по настоящей крови, — поясняет мужчина и приподнимается, чтобы поцеловать в лоб. — Не ты выиграешь турнир, даже если несомненно лучшая, а Ники или какой-то инвестор. Кто-угодно, чтобы Панталоне скрепил необходимые сделки. — Это нечестно. — Как и многие вещи; например то, что мне необходимо поддерживать раздражающий меня фарс, — огрызается Дотторе. Диана уже не слышит ничего кроме того, что не победит; мысль пульсирует между висками, и на миг она самая слабая, самая хилая охотница, окруженная широкоплечими, взрослыми мужчинами. — Дыши, — ложится на подбородок ладонь. — Тебе некому и нечего доказывать. Я знаю, кто ты. Красные глаза мерцают, отражая пламя кривой свечи; интересно, как они смотрят на мир и видят ли что-то кроме гнили? Охотница кивает. — Подай мне перо, — неожиданно просит мужчина, садясь ровно. Диана недолго роется между сумками и сундуками. Доктор рассказывает про разрушенный храм, про чудовищный механизм и про то, как ни первое, ни второе не приведут к мировой власти; Диана внимательно слушает. Даже задается вопросами, когда отдаленно понимает, о чем речь. Монологи Дотторе напоминают сказки; он любит говорить, а она — слушать. Мужской голос звучит мягко, и каждое слово льется плавно, без малейшей остановки; и рассказ практически звучит, как песнь. Неожиданно, Доктор запинается; перо зависает над обрывками бумаги. На пергамент падает черная клякса. — Тебе действительно интересно? — очень тихо спрашивает мужчина, не поднимая алый взгляд. — Конечно, — отвечает девушка. Она бы смотрела в навесной потолок палатки и мечтала про лес, будь по-другому. Доктор делает глоток виски. Диана пьет глинтвейн. — Но я говорю не про лес. — Ну конечно, — смеется Диана. — Ведь я люблю всего три вещи: охотиться, убивать и… Повисает молчание. Только ветер завывает, надеясь снести шатер. …И горевать. Охотиться, убивать и горевать, будто печаль бы оправдывает ужасные поступки. Собака, которое воет, когда вгрызается в глотки, ничем не отличается от собаки, которая делает это немо. Диана задумывается, желала бы прикосновение мужской ладони, не будь абсолютно, тошнотворно одинокой.? Если бы был выбор; если бы не сошла лавина, если бы Демьян не умер и если бы Дария ответила хотя бы на одно письмо? Погоня, смерть и горе; и часто кажется, что витико все же победил. Существо сидит напротив, развалившись между подушками, и внимательно вглядывается в лицо алыми глазами. Выжидает, когда она сдастся, чтобы позвать по имени; и Диана знает, что послушно отдаст собственное тело. — …тебя, — наконец добавляет охотница и опускает поцелуй на крючковатый нос. Дотторе улыбается; не усмехается и не скалится. Охотница надеялась увидеть клыки. Она откидывается на подушки и заводит руки за затылок. Хочется, чтобы Дотторе продолжил рассказ, чтобы спросить, куда делась девушка, с которой он путешествовал. Он уже говорил; показывал картинки с изображениями твари, выглядящей одновременно как тигр и как крокодил. — Большую часть собственной долгой жизни я ничему и никому не принадлежал. Я был чужой; даже только родившись, уже иностранец, — тихо начинает мужчина, окуная перо в чернило. Чертеж оживает новыми линиями и замысловатыми схемами. — Тебе известно, как родной дом и Академия изгнали меня. В Фатуи… я ощущаю себя комфортно, но лишь из-за того, что свободно могу заниматься экспериментами. Другие Предвестники мне не товарищи и уж точно не семья. Дыхание спирает в груди; вина, как вино, травит рассудок. Хочется зажать уши, но Диана догадывается, что за это отрежут руки. — Я предполагал, что одиночество это естественное для меня состояние. Я отучил себя говорить, я разучил себя привязываться. Но… Я повстречал тебя. Девушка приоткрывает рот, но на плечо ложится мужская ладонь. — Нет, молчи, — просит Зандик. — Я почувствовал родство между нами, как только взглянул на тебя. Ты тоже была чужой, даже если окруженная братьями и сестрами, даже подле любимой матери. Ты явилась ко мне, прося про тепло и пропитание; и вековые тренировки, которыми я истязал себя, оказались напрасными. Я возжелал рассказать тебе все, что мне только известно, и я возжелал, чтобы ты принадлежала лишь мне. Диана не моргает. Каждое новое слово ранит и она кровоточит чужими безответными чувствами. С Дотторе удобно; сытно и тепло. Ничего кроме. — Северное поместье было для меня лишь лабораториями, наполненными экспериментами. Неудачными настолько, что они требовали быть сокрытыми даже от Фатуи. Но после того, как ты переехала, это уже не просто здание, а… дом. Дом — это землянка, превратившаяся в склеп; это ватрушки, детский смех и урчание печи. Не роскошный особняк, черная икра и позолоченный камин. Лес. — Прекрати, — одними губами шепчет девушка. — Пожалуйста. — Я люблю тебя, и это одно, цельное предложение. Не разбросанная между репликами издевка, Диана, — вздыхает Доктор. Он заканчивает чертеж и переворачивает изображение. — Так это здание выглядело до того, как пришло разрушение… Рассказ длинный; сосредоточится после обнаженного признания тяжело, но Диана старательно повторяет про себя каждое слово. В груди болит. — Зандик, — зовет охотница. — Ты единственный, кто у меня есть. Мужчина запинается. Палец, до того скользящий над чертежами, прорывает пергамент. — Это выбор, который я принял за тебя, — неожиданно резко отвечает Доктор и комкает лист. — И которого все равно недостаточно, даже если я сожгу каждое дерево и убью каждое животное. Охотница не понимает о чем речь — и она отказывается от догадки, щекочущей рассудок. В неведение кроется спасение, даже если каждый сон наполняет грохот, раздавшийся за миг до того, как сошла лавина. В грудь прилетает толчок и Диана не сопротивляется, когда рот затыкает грубый поцелуй; но и не отвечает, даже когда на горло требовательно ложится ладонь. Доктор злой, но он старается, чтобы не щипать и не кусаться. Получается так себе; под пальцами расцветают синяки, а под губами — сгустки крови. Охотница морщится, вжимаясь в матрас, но не вырывается. Лишь раз нехотя перехватывает мужское запястье и отводит ладонь от груди; и только из-за того, что между ключицами алеет синяк от неудачной отдачи. Наконец, Зандик выдыхается; или осознает, что жестокость приведет лишь к тому, что он так ненавидит — к тошнотворной покорности. — Прости, — вздыхает мужчина. В желание обладать нет ничего, кроме слабости. — Я люблю тебя, — будто милостынь, бросает охотница. — Одно единственное предложение. На. Подавись. Диана ожидает новый удар или звонкий хлопок оплеухи. Она не скрывает, что лжет. Доктор медленно садится и протягивает ладонь, чтобы она села тоже. Свечи догорают. — Я верю в невозможные вещи; так они обращаются в явь. Никто не догадывался, что собственное существование возможно расщепить на временные осколки, но ты лично охотилась за моими сегментами. Никто не предполагал, что смерть можно отменить, но ты пила последний чай с братьями и сестрами, — усмехается Дотторе. — И каждый, кого я встречаю, говорит мне, что волк неизменно возвращается в лес, сколько не ласкай и сколько не корми. Кожа покрывается мурашками, и Диана физически сдерживается, чтобы не вскочить на ноги и не броситься в сосновый бор; убежать так далеко, пока под пятками не загорится земля. Под ребрами растет, ширится и закипает страх. Доктор нежно берет за запястье и расцеловывает сбитые костяшки; прокручивает собственными пальцами тяжелый перстень Фатуи, который Диана носит. — Но все собаки изначально были хищниками, — расцветает улыбка; так усмехался витико, свисая с еловой ветви. — И я провел достаточное время за исследования, чтобы изобрести универсальный язык, который понимает и человек, и животное. Он резко поворачивает ладонь девушки. Так, что скрипит сустав и судорогами расползается боль; Диана взвизгивает, вырывая руку. Еще немного и был бы перелом. Но пока только вывих, и охотница вправляет ладонь на место, сцепив челюсти. — Мне больно, — шипит девушка; она косится на ружье. — Я знаю, — скалится Доктор. И Дотторе, наверное, забыл, что она не Лили, не Эмили и не Рокси, потому что не уклоняется, когда в лицо прилетает кулак. Он заваливается на бок, закрывая руками разбитый нос. Диана седлает мужские ноги и опять заносит ладонь; она ищет глазами кинжал, который Доктор носит при себе. Украшенная рубинами ручка лежит под одеждами у вороньей маски. Нет. Как бы соблазнительно не было, убивать Иль Дотторе в окружение Фатуи — глупо. Но нанести еще один удар… Девушка замахивается. Под пальцами мягко ходит сломанный нос. Доктор громко и хрипло смеется, не вырываясь. Диана наклоняется, сжимая двумя ладонями мужское горло. Хохот умолкает; Дотторе сипло считает собственное дыхание. — Еще раз, и я убью тебя, — выплевывает охотница. — И тебе прекрасно известно, что у меня это получится. Я достаточно натренировалась, когда охотилась за сегментами. Доктор молчит. Медленно моргает красными глазами, которые кажутся карими в пламени умирающей свечи. — Ты такая… красивая, — неожиданно выдыхает мужчина, тратя на это последний вдох, еще сидящий в груди. — Поцелуй меня. Диана проглатывает истерический смешок. Она не против, и она подумает, почему это плохо как-то в другой раз. Между устами путаются горячая кровь, слюна и соль. Вывихнутое запястье болит, а Доктор жалко стонет каждый раз, когда она задевает сломанный нос. — Прости, прости, прости меня, — молится Зандик, заползая между ногами. Они осторожно меняются местами; и уже он подминает под себя тело девушки. — Я потерял контроль. — Нет, — упрямится Диана. Она зло впивается пальцами в мягкие кудри и тянет на себя, чтобы мужчина поднял взгляд. — Ты сделал это сознательно. Доктор принимает поражение и просто кивает. — Тебе изначально было известно, что я плохой человек. Как и мне — что ты полубезумная людоедка, — усмехается Дотторе и даже не шипит, когда подставляет плечо под укус. Правда не ранит; все действительно так. Но принятие не равняется любви, как и страсть в момент жестокости не заменяет прощение. Но Диана знает только голод и похоть, только страх и вожделение, и она лишь звонко смеется, когда Доктор опускается под одеяло. Девушка закрывает глаза, выгибаясь, чтобы отдаться в прикосновение, когда слух тревожит скрипящий снег. Кто-то приоткрывает подол палатки, и свечи гаснут в одно мгновение. Только красные глаза освещают полумрак, зло и возмущенно. Диана наощупь находит лик маски и кладет в мужскую ладонь, но не для того, чтобы Дотторе скрыл лицо, а для того, чтобы он спрятал разбитый нос. — Иль Дотторе, — опускается в образовавшийся проем Чайлд. Мальчишеский голос звучит насмешливо. — Разведчики обнаружили, где засел медведь-шатун. — И почему мне это интересно? — садится Доктор. Он не щелкает застежками маски; придерживает лик руками. Диана набрасывает одеяло на мужские плечи. — Потому что разведчики были убиты, — мягко добавляет юноша. Озорной взгляд внимательно изучает тени внутри палатки. — И если медведь не успокоится, турнир не состоится. Как и сделка с инвесторами. Так сказал Панталоне. Девушка резко садится и хлопает в ладони. От улыбки болят щеки. В сознание фейверками вспыхивает абсолютный восторг; забывая про нагое тело, она тянется, чтобы схватить охотничий костюм и дробовик. Даже если Доктор не разрешит. — И, конечно, Диана единственная, кому медведь добровольно сдастся, — вздыхает Дотторе. — Ты, Тарталья, не справился бы. Или дюжина стражи. Под пальцами спорится шнуровка брони. Только один кивок, малейший взмах ладони, и Диана бросится в лес. — Если вы, конечно, не были чем-то занятыми, — любезно замечает Аякс. — А даже если были, Диана, кажется, все равно скоро бы освободилась. Доктор закашливается. — Ты забываешься, одиннадцатый Предвестник, — и угроза звучит так же вежливо, как приветствие. Дотторе оборачивается и недовольно кривит рот; она уже полуодета. — Ладно. Идите. Подол палатки падает; и в последний момент близости, Диана благодарно расцеловывает мужские щеки. Доктор ничего не говорит, лишь касается кожи, где были уста девушки. Разница ощутима; та недостижимая пропасть между истинными чувствами и уродливыми копиями. Зандик валится на подушки. Диана выскальзывает на морозный воздух. Чайлд ждет недалеко, опершись о ствол молодой ели. — Где медведь? Куда идти? — Не так быстро, подруга, — хватает Аякс за плечи, заставляя шагнуть под свет отдаленного пламени. Диана переминается с пятки на носки, пока прозрачные глаза внимательно изучают лицо. И хотя мысли уже занимает только охота, девушка замечает взволнованный взгляд. — Нашел, что искал? — улыбается охотница, когда Тарталья наконец отпускает руки. — Пошли. Быстро оборачиваясь на шатер, где так и не зажглись свечи, девушка сжимает ладонь юноши. Чайлд кивает и тянет в лес.