drunk walk home : part 2

Снег уже протоптанный, потому что за недолгий вечер между деревьями то и делали, что бродили слуги и охотники. Каждый новый шаг дается легко; это не северная пустошь, где Диана выросла. Под веками темнота. Волки не знают, где прячется медведь; они не видели ни единой метки. Ружье медленно остывает под пальцами свободной руки; вторую же греет собственными ладонями Аякс; она забыла перчатки. — У тебя сбитые костяшки, — замечает юноша; теплое дыхание обжигает. Больно, но разбитый нос Дотторе стоил небольшой крови. — Я много тренируюсь, — без запинки врет девушка. — След очень свежий, — парирует Чайлд. Он улыбается, и от того голубые глаза горят алмазами; Диана улыбается в ответ. Мрак сгущается, и до того полупрозрачные, акварельные краски ночи становятся густыми акриловыми мазками. Видимость сокращается; приходится ориентироваться на слух. Но Диана чувствует себя прекрасно, и если бы не Аякс, то давно бы пустилась в бег. Лесные тени зовут в пляс; дыхание чащи дышит в затылок, предлагая опуститься на четвереньки. Разум балансирует на опасной грани, и это ощущение пьянит. Мысли пульсируют кровавыми образами — и каждый приносит истинное блаженство. Где-то под корнями пробегает кролик; Диана оборачивается на шорох и медленно вытягивает ружье. Маленький грызун — не обещанная добыча, но кровь это кровь. Патрон катается под озябшими пальцами и только с третьей попытки становится на место. Холод равняется гибели, и память отравляет воспоминание про обморожение. — Отдай перчатки, — хрипло звучит собственный голос. Кажется, Чайлд не разбирает рык из девичьей глотки, но послушно снимает варежки. Бурая шерсть хранит чужое тепло; узелки пряжи плотные, не пропускающие мороз и задерживающие жар. — Мама сделала? — отравляет зависть каждое слово. Тарталья дергается, как от оплеухи. — Я попрошу связать тебе тоже. Рассказывает ли Чайлд матери про то, кого повстречал в глуши? Знает ли она, какое имя носит девушка с волчьими глазами? Существует ли Диана в чей-то еще жизни, кроме Дотторе? Луна полная и ночь тихая. Только лес не молчит, но это и к лучшему; немая чаща — дом витико. Диана сосредоточенно заряжает дробовик. Медведь представляется как огромный бурый зверь, мех которого свалялся и задубел, будто броня. Может, он поднимется на задние лапы, широко расставит передние и издаст разъяренный рык. Ох. Было бы здорово. Отец рассказывал, как охотился за шатунами. Он нечасто улыбался, но когда вспоминал это, то неизменно хохотал. Жители деревни говорили, что это он истребил поголовье, которое населяло северный лес. У каждого есть любимая добыча; у девушки это твари и гули. А до того, как она повстречала Дотторе, были олени. — Я соскучился, — щелкает Чайлд пальцами перед глазами. — Мы давно не виделись. Слова даются тяжело; любой разговор — это пустая трата времени. Дробовик возмущенно гудит. — Да. В последний раз у Арлекино, — Диана медленно собирает предложение. Приклад щелкает, становясь на место. — Я слышал, Демьян погибнул. Мне очень жаль, Диана, — сжимает ладонь плечо; от чужой непрекращающейся жалости тошнит. Она и брат все равно были врагами, а не родственниками, и это, наверное, началось даже до того, как Демьян уехал. Предатель, забравший себе отцовский смех, отцовский долг и отцовское предназначение. Все до последней капли; похитив даже смысл жизни. Диана поднимает глаза; всматривается в звездное небо между между еловыми ветвями. Она была бы отличный сосуд для витико; она была бы…счастливой, охотящейся наперегонки не с волками, а другими лесными духами; не знающей хозяйской руки, ласкающей против шерсти. Но даже если витико пережил пожар, она женщина, а Дима сгнил. Лавина разомкнула порочный круг. — У меня осталась сестра, но она не ответила ни на одно письмо, — отзывается девушка. — Прости, пожалуйста, но я слышал, что ты не читаешь и не пишешь, — осторожно произносит Чайлд. В отличие от прошлой встречи, юноша замечает, что охотница исчезает, растворяется в ночи; он осторожно касается кожи ледяными, покрасневшими пальцами, чтобы девушка опустила подбородок. Между глазами — пропасть, и когда Диана и Аякс встречаются взглядами, обида окончательно становится явной. Он ушел тогда; оставил наедине с Дотторе. Он уехал тогда; даже если для безопасности. — Доктор пишет. Я диктую. — И как проверить, что он написал? — спрашивает юноша. Он не убирает ладонь; пальцами нежно обнимает лицо — закрывает ладонями боковое зрение, пока он не единственное, что Диана видит. Туман рассеивается. — А что мне остается? — выдыхает Диана. Дыхание обращается в пар; он клубится между губами. — Я напишу письмо за тебя, когда мы возвратимся, и лично доставлю. Мне так или иначе скоро в Фонтейн. И что сказать? Я ненавижу тебя, сестра? Я люблю тебя? Вернись? Пусти меня к себе? Спаси? Ты говорила не приближаться даже к тени, которую отбрасывает поместье, и мне стоило тебя послушаться? Я охотница Иль Дотторе? Любовница? Мне страшно? Я боюсь. — Спасибо, — кивает Диана. — Я… бросила Дотторе тогда, у Арлекино; но Демьян умер и… — Не объясняйся, — просит Аякс. Он наклоняется и Диана ожидает настоящий поцелуй; но уста касаются щеки. Оказывается, она плакала. — Выживание когда-то закончится, — обещает Чайлд и Диана наивно верит. — Прости, что я ушел. Из груди вырывается всхлип; охотница отворачивается, закрывая лицо ладонями. Истерика бешено разгоняет пульс и мир кружится, мир вертится и мир… Хруст ветки; запах старой мочи. Тяжелый, но тихий шаг. Больное, большое животное. Рогатое; трясутся низкие ветви. Когда дымка развеивается, Диана держит дробовик, а между высокими сугробами задыхается лось. Снег окрашивается в красный мрамор, и от печали остается только слабый отголосок; она не помнит почему расплакалась. Рот украшает улыбка, только щеки щиплет мороз, где пролегли соленые дорожки. Чайлд зажимает уши. — Вау, — произносит юноша немного громковато, и непонятно, это восторг или ужас. — Тогда мне нужно сказать тебе кое-что, что тебя расстроит. Диана кривит брови, оборачиваясь. Она прячет ружье только потому что так научил Доктор — не целиться никому в грудь. Отец говорил другое. — Я услышал, как ты кричала, и… Медведь — это выдумка, что Доктор отпустил тебя, — вздыхает Аякс, краснея. — Разведчики ничего и никого не видели. Если правда, они даже не вернулись. — Ох, — расстроенно опускаются плечи. — Но зачем? Обычно слуги и стражники делают вид, что ничего не слышали; или что это был ветер. — Потому что, — Чайлд морщится, будто от боли. Вопрос, кажется, разочаровывает; или ставит в тупик. Некоторое время Диана молчит, недовольно пиная снег. Прошлый выстрел унял голод лишь на мгновение и он уже возвратился, приумноженный в сто крат. Так происходит каждый раз. Когда ружье наконец насытится? Когда каждая снежинка окрасится в алый или когда каждый лес опустеет, погрузившись в кладбищенское молчание? Диана ощущает, как ускользает, и закрывает глаза. Волки охотятся; следят за разведчиками, выжидая, чтобы напасть. Из-за Дотторе они тоже распробовали человеческое мясо. Идея приходит неожиданно, где-то между размытыми образами смерти. — Ладно. Я обещала научить тебя охотиться, да? — Ты не обещала; я просто просил про это каждый раз, когда мы виделись, — усмехается Чайлд. — Но «нет» я не говорила тоже, — приподнимает девушка брови. Шапка сползает на лоб; Аякс вытягивает ладонь, чтобы поправить, а Диана вздрагивает и отшатывается, жмурясь. Ох. Уже привычка; так быстро — или так поздно? Не стоило возвращаться. — Урок первый: ты добыча, пока ты не хищник, — быстро произносит девушка, пока Тарталья не осознал, что случилось. — Я считаю до сотни. После начинаю погоню. — Что? Диана снимает предохранитель. — Один… два… три… Чайлд оглядывается на лес и хохочет. Голубые глаза смотрят удивленно, будто не понимают, шутит девушка или нет. Охотница скалится в ответ; ждет, чтобы он принял вызов. Озорная искра вспыхивает под рыжими ресницами, и Чайлд перекидывает лук за плечи. — Ты безумная, — кидает Аякс, но бросается в бег; стремительно скрывается за соснами. Охотница не прекращает отсчет. Рыжий затылок превращается в лишь блик за ветвями; Чайлд выигрывает неплохое расстояние. …Девяносто девять, сто. Диана разряжает ружье, втаптывая пули в снег; она знает, что не удержится и выстрелит, если увлечется. Свежий снег скрипит под ногами. — Первая ошибка — настоящий охотник не бежит, — кричит охотница в лес. — Выносливость побеждает скорость. Спешка порождает неаккуратный след, на который Диана легко заступает: следует за сломанными ветвями, глубокими отпечатками подошвы и обрывками ткани. Чайлд скоро выдохнется; она еще даже не запыхалась, легко перепрыгивая между сугробами. Смятый снег у старой ели; юноша споткнулся через корни и упал. Диана видит, потому что смотрит; слышит, потому что слушает — никакой мистики, волчьей помощи и проклятия витико. Или так хочется думать; она уже ни про что не знает точно. Рассудок медленно затуманивается. Охотница шумно втягивает воздух и все же сменяет неспешные шаги на легкий бег, чтобы разогреть кровь. Красный бушлат неожиданно мелькает между деревьями; только не за сугробами, а высоко — Чайлд вылез на ели. Умно. Но он не первый, кто так сделал. Твари, выращенные Дотторе, тоже обожали устраивать воздушные ловушки; так Диана получила шрам, пересекающий предплечье. Как давно это было; тогда Доктор еще не носил ни имя, ни звание, и был просто господин. — Я тебя нашла, — торжественно объявляет Диана, закидывая ружье за плечи. Она легко подтягивается, взбираясь на дерево; лес плотный и ели образовывают сеть, по которой ходить так же легко, как по степи. — Но не догнала! — хохочет Чайлд, резко свешиваясь с ветки прямо над Ди; розовощекий, вспотевший и запыхавшийся. Он выглядит очаровательно, вися вверх-тормашками. Метель треплет рыжие пряди, задравшийся бушлат оголяет мускулистое тело, и под ремням рубахи скрывается кинжал. Простой, надежный, без рубиновой рукоятки, а со следами засохшей крови и порчи. Дыхание спирает. Диана медленно моргает; внутри зажигается странное, болезненное чувство, которое сжимает внутренности в тугой, пульсирующий узел. И заполярная ночь ощущается, как знойный полдень. Возбуждение, но не от погони. Странно. В нос прилетает щелчок. И пока девушка жмурится, Чайлд в одно движение перепрыгивает на ствол соседней ели; он громко смеется. Она немного не понимает, кто добыча, а кто хищник, но пускается вслед. Ветер кусает щеки, еловые иголки цепляются за костюм. Хохот вырывается из груди, и Диана, кажется, вспоминает, как ощущается свобода. В какой-то момент Аякс останавливается, чтобы перевести дыхание, и они наконец равняются. Что из мужской, что из девичьей груди вырываются одинаково сиплые вздохи; они равно утомили один другого. Ветка хрустит под ногами, и Диана чувствует, как падает; Чайлд подхватывает за локти и перетягивает к себе, но это недолгое спасение. Ель молодая и слабая; новая ветвь не выдерживает сдвоенный вес и ломается. Аякс смягчает падение, прижимая к себе, и они скатываются в высокий сугроб. — Ничего не сломала? — смеется юноша, поднимаясь на ноги и отряхиваясь. — И кто проиграл, ты или я? — Ты; обычно я бы застрелила тебя до того, как ты вылез на дерево. — Как тебе угодно, охотница, — усмехается Аякс. — Стой, я помогу. Но когда Тарталья наклоняется, протягивая ладонь, Диана ловко подсекает мужские ноги, и он валится обратно в снег. Смех разносит эхо метели. Погоня превращается в бой снежками. Будто малые дети, охотница и предвестник играют в догонялки; Чайлд резко разворачивается и подхватывает Ди на руки. Она визжит, но не вырывается; позволяет повалить себя на лопатки и усесться себе на ноги. Юноша набирает в ладони снег и засовывает под бушлат девушки. Она извивается, будто червь; он перехватывает тонкие, раскрасневшиеся ладони девушки и за затылок. Между губами одинаковый воздух; каждый вдох — чужой выдох и наоборот. Кажется, еще миг… — Доктор узнает, — произносит Диана. — Пусть узнаёт, — жадно говорит Аякс. — Я не боюсь. Голод и похоть, страх и вожделение, жестокость и страсть. Охотница не знает, в чем отличие; как, например, между медведями и людьми. Но Диана чувствует, какие Дотторе и Чайлд разные — и как она ощущает себя с ними. Доктор это мертвый лось, это кровь, впитывающаяся в снег, это послевкусие смерти, это убаюкивающая скука и спокойное дыхание. Доктор это конец; все, что остается после погони, разочарование и сожаление. Пустота. Зеркальное отражение. Чайлд это выстрел пули, это восторг от попадания в цель, это торжество жизни после тяжелой схватки; это улыбки, которыми невозможно не заразиться, и это ощущение радости в груди. Чайлд это… болезненное напоминание; кто-то, кем Диана, наверное, стала, если бы не охотничий долг. Девушка отворачивается. В нелюбви уютно; закрывая на миг глаза, Диана видит, как Доктор ворочается между подушками и шкурами, потому что разучился спать один. В нелюбви комфортно; Дотторе знает, когда сжимать ладонь, когда целовать в затылок и когда притягивать к себе. В нелюбви безопасно; голод и холод — отголоски прошлой жизни, и страх физической боли пугает не так сильно, как новый шанс вкусить человеческой плоти. В нелюбви красные глаза, жестокие руки и злой рот. В нелюбви улыбка, когда он щурится и протягивает ладонь, тепло, когда он просыпается с первыми рассветными лучами, и восхищение, когда он оживляет очередное сказочное существо. В нелюбви… Диана вздрагивает. Осознание приходит внезапно; логика, которой она руководствуется по жизни, подсказывает ответ на мучительный вопрос. И если добыча — это добыча, и неважно, человек или медведь попался под прицел, то похоть, вожделение и страсть — это… Ох. Ох. Ох. Ох. Она любит Иль Дотторе. Она любит Иль Дотторе. Она любит Иль Дотторе, и это ужасно. А Чайлд наклоняется и целует так, будто она вода, огонь и воздух. Так алкоголики осушают бутылки виски; так игроки проигрывают последние деньги; так пламя уничтожает сиротинец и так буря разбивает рыбацкие лодки. Ледяные ладони проникают под бушлат, щекоча живот. И рассудок не устремляет в лес, и лицо не искажает отвращение. Она не понимает; она запуталась между противоречивыми чувствами, но одинаковыми желаниями. И Диана желала бы раствориться в прикосновение, но охотничье чутье тревожит ощущение опасности. Нос щекочет металлический запах. Тяжелый шаг, полный боли. Зловонное, голодное дыхание. Болезненная усталость, порождающая ярость. Горе. — Это медведица, — стонет девушка. Чайлд отстраняется. Он быстро-быстро моргает, до одури пьяный от страсти. Как долго юноша мечтал про поцелуй? — Что? — Это не медведь-шатун, а медведица. Она потеряла помет, — вздыхает Диана, опираясь на локти. Она оглядывается; замечает темный силуэт за голыми кустами. — Пригнись. Она прижимает тело юноши к себе, впиваясь пальцами в плечи; она мечтает, чтобы они были голыми, чтобы они лежали в постели и чтобы она позабыла собственное имя. И чтобы, желательно, поблизости не бродил разъяренный хищник. Чайлд осыпает поцелуями грудь; осторожно, чтобы не оставить Дотторе послание, но девушка чувствует — еще чуть-чуть и юноша не удержится. Снег залезает под дубленки; Диана раздраженно, скованными движениями скидывает бушлат и выгибается в пах юноши. Все новое, каждое ощущение. Чайлд упирает колено между ногами и девушка охает; еще миг и взорвется. — Я хочу тебя, — сипит Аякс. — Я хочу тебя, — вторит Диана и обхватывает ладонями лицо юноши; расцеловывает жадно и голодно. Каждое движение бедрами расползается мурашками даже сквозь зимние одежды; Чайлд хрипит на ухо, что нужно остановится, но не останавливается, только вдавливает в снег. Тело сковывает невыносимый жар; человеческая нужда борется с охотничьими желаниями. Сознание идет трещинами. Но звериный рык доносится так близко, что продолжать опасно. — Черт, — выдыхает юноша. Он резко, в один прыжок, поднимается на ноги и опускает на глаза прямоугольник маски; в ладони материализуется клинок. Видение завораживает; он все же Предвестник — смертельное оружие Фатуи. Диана переворачивается на живот и садится на колени. Холод, приумноженный в сто крат, впивается в тело. Она понимает, ощущает до последней капли, что означает фрустрированная, и закапывается ладонями в бушлат, чтобы зарядить дробовик. Приклад щелкает, становясь на место, и охотница тоже поднимается на ноги, раздетая, разгоряченная и растрепанная. Обычно охота — это искусство, но убить существо хочется немедленно и моментально, и неважно, с первой же пули или нет. Девушка и юноша переглядываются. — Я первый, — смеется Чайлд; брошенный вызов вызывает слабый оскал. Снег хрустит под ногами. Медведица действительно огромная, в засохшей крови; Тарталья предвидел будущее — мертвые разведчики лежат между сугробами, разорванные на части. Диана восторженно рассматривает алый пейзаж. А зверь, раздутый от человеческой плоти и покрытый шрамами, дергает ушами. Медведица втягивает воздух разлагающимися ноздрями и приподнимается на задние ноги, как Диана и воображала. И до того, как Чайлд бросается в бой, охотница вскидывает ружье и стреляет. Отдача бьет в плечо, но Диана не морщится и перезаряжает ружье; зверь воет от боли. Собирается, чтобы напасть… Три пули, и медведица заваливается на бок. Три пули и ничего, кроме смерти. А охотница так этого ждала… Существует ли насыщение вообще? — Научить тебя стрелять? — Диана поднимает с земли ружье, которое носили разведчики. Осиротевшая сталь плачет; девушка прижимает дробовик к груди, будто баюкая. — Давай, — кивает юноша. Он отпускает клинок и меч растворяется до того, как падает в сугроб. Чайлд берет оружие в руки. Он смотрится странно. Диана привыкла, что он носит лук. Она скользит пальцами по ладони юноши, показывая, как держать дробовик, как снимать предохранитель и где находится курок. Аякс, кажется, задерживает дыхание; она шепчет каждое слово прямо на ухо. Когда он оборачивается, — кажется, чтобы задать вопрос, — ружье летит в снег. В один момент Диана стоит, а в другой — ударяется о ствол старой ели; Чайлд подхватывает на руки и отрывает от земли так легко, будто она ничего не весит. Девушка вздрагивает от неожиданности, но отвечает на каждый поцелуй, как на последний; они больно ударяются зубами, но не останавливаются ни на миг. Язык по-хозяйски проникает в рот юноши. Ремень плохо слушается под озябшими пальцами. Диана отчаянно, нетерпеливо стонет в поцелуй, когда наконец подцепляет уголок змейки и расстегивает собственный костюм; мужская ладонь ныряет под бушлат и заползает в брюки. Чайлд повторяет каждое рьяное движение; он нуждается так же сильно, как и девушка, и взаимность пьянит. Он разрывает узел, который держит портки, и приспускает штаны. Диана впивается пальцами в упругий зад. Первый стон звучит как всхлип; ощущение хотя и знакомое, все равно непривычное, и Чайлд замирает на мгновение, чтобы она привыкла. Но времени нет. Девушка приподнимается, опираясь на мужские плечи, и насаживается на горячий, дрожащий член, пока зрение не идет мурашками. Она быстро выдыхается, но Аякс подхватывает заданный ритм. Диана закидывает затылок и ударяется об ствол. Ноги, которыми она держится, сводит судорога, но Чайлд удерживает даже тогда, когда она разжимает замок; перехватывает под бедрами и упирает в дерево. Так вот каково это — желать. Так ли чувствует себя Доктор? Если хотя бы на отголосок да, то Диана прощает и боль, и оплеухи, и вывих; это чувство невыносимое — распирает изнутри и тело, и рассудок. Забавно; с Дотторе она думает про лес, а без Дотторе — про него. Ночное небо взрывается фейерверками, и девушка дрожащими руками зашнуровывает бушлат. Она чувствует привычное разочарование, даже если Чайлд поправляет выбившиеся из прически пряди и целует в лоб. Диана слабо улыбается. Уголки страсти остывают в груди; остается лишь ощущение неправильности. — Что-то не так? — тихо спрашивает Аякс, краснощекий и довольный; довольный ровно до того, пока не замечает отсутствующий взгляд девушки. — Я хочу к… — она проглатывает слово (проклятое имя), которое в действительности желает сказать: —…в лагерь. — Что-то не так? — повторяется вопрос. Юноша хватает за плечо, когда Диана отворачивается. Дорога в лагерь длинная; они далеко забрались. — Да, но я не знаю что, — отзывается охотница, когда молчание превращается в опасное откровение. Чайлд переплетает ладони. — Иль Дотторе? — Нет. Да, — признает Диана поражение. Голос дрожит: — Я забываю, кто я. — Охотница? — услужливо подсказывает Аякс. Нет. Нет, нет, нет. Мечтала ли Диана в действительности про отцовский титул или же хотела, чтобы семья жила сыто и в безопасности? Существовал ли выбор вообще, если в глуши просто нечего желать, кроме крови? Желательно, но не обязательно чужой? Был ли шанс стать кем-то, кроме витико? Может, поэтому охотничье проклятие выбрало другое тело; Диана уже родилась вендиго. Девушка не знает сытости, не знает удовлетворения. Каждая новая погоня лишь подогревает аппетит и каждое новое удовольствие приносит только разочарование. Диана пьет и не напивается и она ест и не наедается, она смотрит и не видит и она слышит и не слушает. Охотница видела очертания сказочной твари в Дотторе — и позабыла про собственный ненасытный голод. Зандик не соврал. Они похожи. Созданные один для другого и наоборот; чужие самой жизни. Девушка вырывает ладонь. — Это все, что тебе про меня известно? Медленно, но Чайлд кивает. Диана прячет глаза в снег.