once more to see you / part 6

6. Истинная любовь

Дорога пролегает в поместье, и дорога знакомая, как собственная ладонь; как лицо Дотторе, украшенное редкими веснушками и белесыми шрамами, каждая родинка и каждая морщина. Диана убегает мыслями уже не в лес, а в приют общей спальни; представляет не как спускает курок, а как забирается в кресло с ногами и наблюдает за танцующими языками пламени. Но она возвратится в особняк, как жалкий воришка, испуганно сливающийся с тенями метели. Даже если недавно охотница шагала бесконечными коридорами, как хозяйка, и открывала двери, не стучась. Проклятая ностальгия отравляет мысли. Едва ли все было так хорошо, как запомнилось, ведь она помнит, как, заходя в каждое помещение, искала глазами окно. Голос Дотторе шумел ветрами вьюги и она слушала сказки про утраченное величие, отрешенно наблюдая, как ветер гнет сосновые верхушки. Жарко дышал камин и мягко касалась ладони мужская рука. Между переплетенными пальцами и переплетными устами не существовало ничего, кроме любви. Но Диана полагала, что это похоть; путала доверие и физическое влечение, как путает человеческое и медвежье мясо. Особняк горит голубыми огнями, по-зловещи освещая лес. Синий свет пробивается через вихри метели; будто путеводная нить, указывает, куда ступать, чтобы не заплутать. Впрочем, Диана бы отыскала путь, даже ослепнув. План простой — перебраться через каменный забор, где склонившись, растет пышная ель; именно так и сбегали пленники. Для кого-то выход, а для кого-то вход, — и Диана легко спрыгивает в мягкий сугроб. Внутренний двор охраняет охранник, и он обычно крепко спит, пока не залает собака; собака, которая утыкается в вытянутую ладонь. Черныш встречает радостно; длинный хвост ворошит снег. Он тоже соскучился, хотя они едва ли были друзьями; Диана разве что делилась костями, которые отвергали волки. Охотница оголяет клыки, чтобы собака молчала. Животное убегает. Девушка пересекает двор вплоть до задней двери, а охранный колокол так и не просыпается. Стража или дремлет, или не знает, что она уже не желанный гость. Или метель до того сильная, что никто не разлиит белый силуэт между белыми сугробами. Помещение кухни тоже пустует. Только на печи спит кошка Марички, где в пламени медленно тушится дичь. Котелок закопали между углями. Под кружевными салфетками поднимается хлеб и сладкие булки. Ровными стеллажами стоят банки с соленьями и компотами. Поместье — место не только смерти и боли. Живот голодно урчит. Диана не помнит, когда в последний раз ела — может, еще до того, как забралась на проклятую лошадь. Она залезает в чулан, где сушится мясо, и снимает с нити толстый ломоть. Копченый вкус приятно щекочет язык. Девушка велит себе сосредоточится, но все равно останавливается, чтобы разогреть и выпить молоко. Сладкое, жирное — в вечной голодной глуши существует амбар с коровами и сарай с курицами. Дотторе ничего не любит так сильно, как собственное удобство, даже если питается безвкусными кашами и такими же жидкими супами. Он не тратит собственное драгоценное время на такие нелепости, как пища; или не тратил, пока не осознал, что ужин — это еще один способ провести время вместе. Паркет скрипит под ногами. Валенки оставляют чавкающие, мокрые отпечатки, пока охотница осторожно пробирается в дубовый кабинет, где Доктор хранит разноцветные склянки с лекарствами. Он когда-то показывал, где что — таблетки от головной боли, которой он постоянно мучается, порошок, снимающий жар, и сироп, лечащий горло. И целая коллекция всего, что только можно: универсальный антидот, останавливающий кровь патоген и регенерирующая мазь. Каждое название звучит как ведьминское зелье. Каждый эффект — абсолютная магия. Замок в кабинет подается легко; охотница вжимает рубиновое кольцо в вороний глаз, вырезанный на дубовой поверхности двери, и ручка щелкает. Обычно убранное помещение встречает горами бумаги и книгами, занимающими любые доступные поверхности — диван, кресло, пол и подоконники. Стол тонет, заваленный пергаментами, вскрытыми письмами и разорванными отчетами. Единственное свободное пространство наполняют безумные записки, которые Диана не разобрала бы, даже если бы умела читать; витиеватый почерк мелкий, как бисер, и заполняет бесконечными ровными и одинаковыми рядами каждый лист. Она то и дело угадывает собственное имя. Странные чертежи, бесконечные столбики с числами… чернильные зарисовки, капли крови, смешанные с виски… Диана даже находит портрет себя; спящей с закрытыми глазами, улыбающейся под ветвями старой ели, отрешенно смотрящей куда-то вдаль, яростной и со сведенными в тонкую нить бровями. В груди что-то лопается и девушка бросает пергамент в слабое каминное пламя. Очаг вспыхивает. Стараясь не смотреть и не видеть, охотница выламывает ящик, где хранится аптечка. Диана набирает в один карман круглые пилюли и маленькие коробки с порошками. Второй наполняет сиропами. Вяленое мясо и свежий хлеб уже висят за плечами. Достаточно, чтобы быть прощенной. Охотница не желала говорить ужасные вещи… Глаза наполняет влага. Девушка не понимает, почему не сдержалась; она же годами прикусывала язык, утоляя собственный голод обидами и оскорблениями. Мама не заслуживает, чтобы родная дочь желала смерти. Если бы отец услышал, что Диана сказала… В сознание заползает опасная идея. Каменный дом. Настоящая, высокая крыша. Надежный фундамент. Тогда мама точно забудет страшное пожелание; тогда даже Даня, наверное, улыбнется. Так Диана загладит собственный грех; она слабо понимает какой, но старается так отчаянно, как будто опять в пятнадцать лет. Сколько стоит настоящий дом? Девушка не отдаст перстень Фатуи, но кольцо — не единственное, что подарил Доктор. Охотница осторожно смотрит на ступени, ведущие на второй этаж. Если Дотторе не занимается экспериментами, он спит; и за дверями в подвал, где находится лаборатория, не горит свет. Диана набирается смелости и хватается за мраморное ограждение. Каждый новый шаг дается тяжело; пульс бешено колотится в груди. И темный, голодный лес, наполненный сказочными чудовищами, страшит не так, как страшит бывшая спальня. Рот неожиданно растягивает улыбка. Охотница вспоминает непрошеный совет; все, как говорила Ники — она ворует подаренное золото и драгоценные камни, но не для того, чтобы сбежать. Каменный дом окончательно прикует к глуши. Дверь тихо скрипит, отворяясь, и Диана медленно переступает порог. Она не дышит, так боится издать даже звук. Все нетронутое; все так же, как было оставлено в день, когда они покинули поместье и направились к Панталоне. И открытая шкатулка с драгоценностями, и забытый гребень из китовой кости, и шерстяной платок; и раскиданные вещи, которые не поместились в сундуки, и сброшенный на пол халат, и тапочки у каминной полки. Все так, будто дожидается, что Диана вернется с очередной охотничьей вылазки. Даже костюм висит, переброшенный через стул; даже грязные сапоги, задвинутые под стол. Не комната, а памятник. Заброшенный алтарь. Только кровать не пустует, но простыни и подушки старые, давно не стиранные. Наверное, хранящие призрачный аромат. Диана закрывает рот руками. Зандик спит голый, едва прикрытый одеялами. Белоснежные пряди беспорядочно укрывают лицо. Он, даже спящий, выглядит напряженно. Исхудавший и измученный, с черными венами, поднимающимися уже до груди. След от пули — лишь крошечный шрам, затерявшийся между многими другими. Не знай она полотно мужской кожи наизусть, то и не заметила бы. Жадно, — голодно и отчаянно, — девушка изучает раскинувшийся в постели силуэт. Вновь зарисовывает в памяти детали; не дыша и не моргая, медленно поднимает взгляд. Диана осознает, что красные глаза открыты. — Ди? Куда так рано? — сонно бормочет Доктор и переворачивается на край кровати; протягивает ладонь, покрытую залежами от подушки, подзывая к себе. Изнуренный, не понимающий, что происходит. — Охота, — тихо отвечает девушка. — Не уходи, — стонет мужчина. И как уже происходило сотни раз, Диана садится на пол подле кровати и мягко опускает ладонь на мужское лицо. Доктор закрывает глаза. Он мечтательно улыбается; они целуются, мягко и мимолетно, как целовались каждое утро. Глаза щиплет соль. Ладонь сжимает ладонь; и охотница задерживается на лишний миг, закапываясь пальцами в взлохмаченный затылок. Доктор пахнет так знакомо. Он даже лежит в кровати так, будто надеется, что Диана опустится на соседние подушки; не занимает второй край кровати, а ждет, чтобы прижаться и обнять. Девушка вздыхает. Для Дотторе это сон. Если бы он знал, что это явь, то схватился бы за кинжал. — Ложись в кровать, Ди, — ворчит Доктор и тянет на себя. Диана упирается в мужское плечо, зацелованное веснушками, и тяжело вздыхает. — Охота, — вновь звучит короткий ответ. Еще один поцелуй, на больной и горячий лоб, где вороньими стаями кружатся опасные мысли. Что рассудок, что тело — разрушенный храм гордыни. Диана грешница; знает как поклоняться только витико, но любить Дотторе — легко, как дышать. Это не был сложный труд даже в дни, когда они делили только похоть. Мужчина не мешал боготворить лес, а она принимала странности, жестокость и безумие как обыденность. Идеальные половинки чего-то сломанного. И любой вырванный из времени миг — неизменно естественный и по-обреченному взаимный. Тело кричит, чтобы Диана осталась. Но долг зовет; ответственность, которая пересиливает звериное сознание и человеческое сердце. Девушка дожидается, пока Доктор проваливается в глубокий сон. Мужское дыхание выравнивается и она поднимается на ноги; шкатулка с драгоценностями тяжелит ладони, когда мороз ударяет в лицо. Неужели получилось? Победа ощущается горько, будто поражение, и девушка срывается на бег, когда перепрыгивает через забор. Если замедлиться, она знает, что вернется. Даже если и на верную казнь. Метель усиливается, бьет плетями в лицо. Видимость сокращается даже не до вытянутой руки; охотница не видит и собственной обуви, так сильно сыпется снег. Надвигается штормовая буря. Даже волки закапываются под еловые корни. Девушка так спешит, что несколько раз падает. Она боится потерять пилюли или мясо; так страшится, что из зажатой под грудь шкатулки вывалится золото. Беспокоится ли мама, куда пропала дочь? Вьюга поет кровавые песни; клянется, что не утихнет, пока не унесет жизни. Кто-то обязательно погибнет, и для того, чтобы понять это, необязательно знать лесной язык. Переживает ли? Жалеет, что не пустила на порог? Диана надеется, что да; Диана знает, что нет. Но это не вина матери. Охотница так часто пропадала пропадала месяцами и неизменно возвращалась, что отсутствие дочери — это уже привычное состояние. Мама не волнуется. Может, давно разучилась, когда поседела окончательно. Каково это, взрастить лесную тварь? Позор, а не гордость? Странное существо, успешная охота которого единственное, что отделяет тебя от холодной, голодной смерти? Когда девушка добирается в поселение, землянка почему-то пустует. Она кривит брови и морщит замерзший нос, когда осознает: семья прячется от бури в церкви. Они часто так поступали, когда она была маленькая. Землянка хрупкая и небезопасная, как прекрасно доказала прошлогодняя лавина; но уже взрослая, Диана не имеет право переступить храмовый порог… Девушка не обижается; никто же не знал, как скоро она возвратиться и возвратиться ли вообще. Вдох. Выдох. Голова туманная, тяжелая. Глаза горят. У церкви толпа. Каждый ищет приют. Соседи держатся один за другого, чтобы не потеряться, до того непроглядная метель. Но несмотря на снег, Диана легко различает огненный затылок между другими головами. Давид почему-то без шапки, и она стягивает с себя собственный головной убор, кидаясь через столпотворение. Это тяжело. Люди толкаются локтями, когда староста наконец открывает двери. Деревня затекает в церковь. Только в ноги девушки ударяется трость. — Но надвигается буря, — неуверенно вздыхает Диана. Староста молчит. — Мама? Дима? Брат уже далеко; он следит, чтобы Дина удобно устроилась между двумя скамьями у жаровни, где и куда не достает сквозняк. Сестра выглядит очень плохо. Оранжевый румянец покрывает щеки. Мама смотрит испуганно, с широко раскрытыми глазами. Не понимает, что делать и как быть. — Пожалуйста? — вздыхает мамочка, но старик лишь складывает руки на груди. Правило есть правило, и закон есть закон. Диана людоедка. Девушка закрывает веки. Перед глазами вспыхивает лес, где снег стоит стенами между высокими елями. Страшные духи резвятся, оседлав метель; воздух пахнет смертями. Но главное, что семья в безопасности. Как обычно — и как и должно быть. Таков долг. — Дима, подойди, — просит тогда охотница. Она выворачивает карман норки в протянутые ладони; рассказывает, для чего каждая пилюля и порошок. Протягивает мясо и хлеб. Просит спрятать золото под бушлат. Роется между разными отделениями, пока не достает бриллиантовые сережки, две звездочки, центр которых изнутри украшает застывшая кровь. — За это дьяк просит лошадь, — объясняет девушка в ответ на недоуменный взгляд. — Ты куда-то собралась? — тихо спрашивает Дима. Он запихивает драгоценности себе под свитер. — Я и так задержалась, — пожимает Диана и, пока не потеряла уверенность, снимает полушубок. Дана принимает подношение и отворачивается. Она понимает; упирает точно такие же глаза в потолок, расписанный фресками. Диана хотела, чтобы это она плакала, а кто-то другой стоял, отверженный и изгнанный, но это она мечтала про ружье с первой осознанной мысли. Некого винить. Даже Демьян не виноват. И папа тоже. — Насколько? Прошел всего месяц, — произносит мать, пока разделяет между детьми хлеб и мясо. Девушка следит за движениями единственной ладони. — Нет, десять лет, — вздыхает охотница. Даня вздрагивает. Открывает рот, и охотница надеется на доброе слово; она тогда останется, она тогда обязательно скинет волчий лик. Но младший брат отворачивается. — Ладно. Я вернусь в дом, — улыбается Диана. Она не тянется, чтобы кого-то обнять; она закрывает двери церкви и медленно, подгоняемая разъяренными ветрами, бредет в лес.