once more to see you / part 5

5. Деревня

Это вряд ли был человек. Она не настолько сильная и не настолько безумная; в ладони наверняка попался мелкий лесной зверек, белка или кролик. Папа говорил, что разница между охотниками и хищниками, что первые убивают от скуки, а вторые — ради того, чтобы насытиться. Но что, если пустота внутри не наполняется ни на грамм ни радостями, ни деликатесами? Что тогда? Кто Диана такая? Жаль, что уже не тень Дотторе. Каждая мысль про сутулый силуэт, прячущийся между ставнями; про растрепанные седые пряди, про усталые алые глаза и про дрожащие руки, которыми он наливал себе вино. Целую ночь Диана неотрывно следила за окнами, и целую ночь Доктор без устали вглядывался в лес. Землянка молчит. Обычно наполненная звуками, она склеп, от гробового молчания которого бегут мурашки. Мама смотрит так разочарованно, что Диана отводит взгляд в низкий потолок. Но слеза все равно скатывается на подбородок. Она горячая на ощупь и железная на вкус. — Дана все рассказала. За лошадь надо извиниться и заплатить, — вздыхает Даня и снимает с полки дырявый, еще отцовский бушлат. — Пошли. — Я умираю от усталости, — чуждо звучит собственный голос. Давид прячется у печи и глядит так испуганно, будто она все еще в крови, хотя Диана знает, что умылась. Она еще раз осматривает собственные ладони. Чужая плоть въелась под ногти черными полумесяцами. — И что? Ты и Дана мало того, что вернулись без соли, так и угробили чужое животное. Тебе придется это отрабатывать, — не сдается младший брат. Как? Опять охотиться, опять, опять, опять, потому что это единственное, что Диана умеет? Сколько еще раз нужно спустить курок, чтобы мир наконец-то замолчал? Терпение рвется волокнами и каждое, лопаясь, звучат визгами скрипки. Она слышала это звучание единожды, глубоко за дверьми лаборатории. Была это музыка или пытка? Как же Диана скучает… — У меня сломалось ружье, — пожимает девушка плечами и подтягивается, чтобы улечься на печь. — Дима починит, — говорит Даня. — И каждому прекрасно известно, что тебе не нужно оружие, чтобы убивать. На что брат намекает? Каждое новое слово — пощечина, и девушка устала подставлять щеки под руки, которые даже не кормят. — Даня, не указывай мне, что делать, — закипает ярость в груди. — Чтобы мать не краснела, за лошадь надо хотя бы извиниться! — повышает брат голос. Охотница оглядывается, но мама только отворачивается; делает вид, что она и Дина разговаривают, хотя младшая сестра немая; говорит только про шоколад и спрашивает, когда папа вернется. Язык чешется, чтобы рассказать про витико; правда бы ранила так, как не ранил бы даже разрывной патрон. Но Диана сдерживается; выбирает молчать про некоторые вещи. Дарит милосердие. Как непривычно. А Дана притворяется, будто спит. Предательница; интересно, что она поведала про случившееся в ночи? Отбелила ли себя? И сказала ли, что Доктор вернулся? Это, впрочем, не обязательно; голубые огни уже обволокли горизонт очевидными подсказками. Дима просто молчит. Он возится с инструментами над остатками двустволки. Дробовик безнадежно сломан, и единственное, что остается от жизни с Дотторе — это алое кольцо на груди и шрам клыкастой челюсти, пересекающее плечо. Холодный пол вгрызается в босые пятки. Диана обреченно вздыхает и раздраженно прячет лицо в ладони. Даня не отстанет. — Хорошо. Пошли! — в одно движение, девушка одевается, накидывая на себя уже скатавшийся норковый полушубок. — Давай, впряги меня в очередные сани, впиши имя в очередной поход. Брат немного виновато чешет затылок, но не отступает. Он толкает двери, пропуская на морозный воздух. Метель щиплет щеки; небо укрывают тяжелые тучи. Собирается буря. — У Ди жар, — замечает мама, когда Диана уже переступает порог. — Попросите лекарство в церкви. Охотница оборачивается, но вспоминает, что Ди не она, а Дина. Сестра действительно выглядит нехорошо. Глаза блестят, а лицо восковое, будто капля, стекающая со свечи. Самая слабая и самая болезненная, живая вопреки тому, какой суровой бывает зима. Не ребенок, а упавшая, погасшая звезда; комета, сбившаяся с пути в ночь, когда окончательно пришло осознание — отец пропал и не вернется. — Обязательно, — кивает Диана и выходит в поселение. Даня неотрывно следует, шаг в шаг. Следит, чтобы она не убежала в лес. Деревня живет и существует. Неужели никто не знает, что жители землянки действительно умерли? Что посреди главной площади стоит мальчик, который разложился до неузнаваемости, когда слуги Дотторе наконец отворили двери? А может, каждый житель — тоже оживший клон… Это было бы очень по-докторски. Лохмотьями крошится тяжелый снег. Скоро заметет перевал и занесет дороги. Еще хотя бы день, и Дотторе не сумел бы вернутся в особняк. Очень жаль. Жить в неведение было… не так уж и плохо. Неопределенность заставляла оставаться в поселение, надеясь, что он не погибнул; мечтать и бредить пустыми надеждами, похожими на сон. Представлять миг первой встречи и прощение, которое она не заслуживает; мужские руки, крепко обнимающие за плечи, и горький, злой поцелуй. Теперь Диана точно знает, что Доктор не скончался, но между ними высокий каменный забор и такое же непреодолимое предательство. — В особняк прибыл Доктор, — кивает брат, неожиданно точно угадывая, про что Диана думает. — Тебя призовут в служение? — Я сомневаюсь, — вздыхает охотница. — А жаль… — разочарованно вздыхает Даниил. Девушка закатывает глаза. Она не знает, про что именно Даня сожалеет: про посылки, которые прекратятся, или что за год Диана не заработала достаточно, чтобы они заказали каменный дом с комнатами. Вина ранит, будто лезвие; наверное, скальпель, который Дотторе использует, чтоб вскрыть живот, ощущается так же. А деревня уже окончательно просыпается и наполняется звуками. Каждый разговор — про погибшую лошадь и то, что перевал вот-вот заметет. Хозяйки меряются запасами соли, потому что она единственное, что оттягивает голод — вяленое мясо чуть ли не единственное, что деревня питается, когда приходит зима. Но громкие речи умолкают и соседи жмутся и прячутся в тени, когда Диана заступает на площадь. Чужой страх обволакивает тело иглами и колючками. Только потому что боятся, они не кидаются с вилами и факелами. Мир пульсирует, и снег моргает красными тенями. Это было бы так легко; волки привыкли к тому, какая на вкус человеческая плоть. Нет, нет, нет. — Перед кем придется извиняться? — наконец спрашивает Диана. — Лошадь дал дьяк Петр, — вздыхает Даня. — Он тебя недолюбливает. — Как и каждый, кто пережил тогда длинную ночь, — пожимает девушка плечами. — Но когда она придет снова, а это случится скоро, он, как и все, будут умолять, чтобы я вышла в лес. Особенно сейчас. Без соли свежая добыча превратится в золото. Когда так случилось в последний раз… Горло сжимает тошнотворный рефлекс. — Ты преувеличиваешь степень собственной значимости, — усмехается Даня. Он зябко дует на собственные руки; перчатки порванные, дырявые и не греют. Бедность не порок, но Диана отвыкла от того, чтобы мерзнуть. Она снимает собственные варежки и, не глядя, протягивает в ладони юноши. Он не говорит спасибо, только криво улыбается. — А когда ты голодал в последний раз за десять лет, Даня? Брат повержено молчит. Охотница не понимает, откуда столько ненависти. Что она сделала или что не сделала, кроме как жила для того, чтобы жил он? Да, Даня быстро вырос. Да, Даня принял на себя материнские обязанности, когда она потеряла ладонь. Но это не он отморозил себе зад, охотясь за оленями; он лишь готовил то, что она приносила. — Почему ты такой злой? — зачем-то спрашивает Диана. Даня плохо скрывает недовольство; раздражение и ярость отделяет лишь тонкая грань общей крови. — От тебя одни неприятности, если честно, — наконец выдыхает юноша. Признание почему-то не колется и не болит. Диана принимает яд, как должное. — Разве? — Как ты вернулась, все неправильно, — уклончиво отвечает брат. Но девушка понимает, на что он намекает. Она так долго была вдали; семья отвыкла от того, что из человеческого она носит только облик. — Да, хорошо, когда меня не было, а вы жили на посылки, которые я посылала, — Диана видела картонные коробки с вороньими гербами. Дотторе сдержал обещание, которое дал до того, как они отправились на юг. Даже подделки не голодали и не мерзли. Уже Даня закатывает глаза. — С тобой тяжело. Я не понимаю тебя. — Взаимно. Слова матери опять оживают в памяти. Это тяжелый труд, — даже не любить, а просто находится поблизости. Делить и кров, и кровь. Девушка оглядывает на лес. Чаща зовет знакомыми голосами — теми же, что пели колыбели. Одиночество неожиданно тяжело ложится на плечи. Ошибался ли Дотторе, когда сказал, что она чужая? Диана сжимает покрасневшие ладони в кулаки, но ничего не отвечает. Нелюбимая сестра и нелюбимый брат наконец-то стучатся в двери чуть ли не единственной, кроме церкви, каменной постройки. Замок щелкает и на порог выходит дьякова дочь. Даня немедленно краснеет и улыбается так, как улыбался Чайлд. Девчонка невысокая, с русыми волосами и бледными, голубыми глазами. Лицо плоское, будто озерная гладь, и только рыжеватые брови с ресницами добавляют мазок яркой краски в блеклый образ. Плечи укрывает шерстяной платок, края которого украшает кружевная вязь. Дьякова дочь выглядит болезненной и слабой, но Даня смотрит так, будто она — самое прекрасное создание, которое он только видел. Что щеки юноши, что щеки девушки украшает яркий розовый румянец. Она скромно улыбается, заламывая руки; брат неуверенно молчит, приоткрыв рот. Диана прекрасно знает, что это означает, и портит момент, протягивая грязную ладонь с очевидными следами въевшейся крови. Даня глупец. Дьяк не позволит, чтобы единственная дочь и бедный мальчик из землянки обручились. Или даже общались. Девочка пугается. Вздрагивает, когда опускает водянистые глаза на открытое рукопожатие, и заходит обратно за порог. — Попроси, чтобы отец вышел, — кивает тогда Диана. Дьяк грузный, пожилой мужчина; бесполезный пережиток прошлой власти, когда в поселение знали только малое наречение. Мужчина следит лишь за двумя вещами, чтобы в церкви не протекал потолок и чтобы Фатуи каждый год уезжали с новыми рекрутерами. Еще дьяк собирает налоги, но не деньги или золото, а мех и жир. Он надсмотрщик; кажется, единственная задача, которую ему поручила Царица — это постараться, чтобы деревня не вымерла. Хах. Интересно, где был мужчина, когда сошла лавина? — Чего тебе, охотничье семя? Никогда не просто охотница. Всегда дочь, наследница, потомок. Даня толкает между лопатками, чтобы она говорила, а не просто смотрела волчьими глазами. — Лошадь погибла, — сообщает Диана уже наверняка известный факт. — Соли не будет. Дьяк молчит. Раздуваются широкие ноздри. — Тебе известно, что это означает? — повышает мужчина голос. Брат и дьякова дочка вздрагивают; Диана же даже не поднимает взгляд. — Как тебе хватило совести вернутся, без лошади и без соли! Не стоило тебе доверять, они же все предупреждали меня! Зима и без того грядет сложная! Тупая волчья сука! Диана набирает грудь в воздух, но не для того, чтобы извинится. Она громко гавкает. Все равно деревня предпочитает думать, что она зверь. Все равно никто не поверит, что это был вопрос жизни и смерти и что она сделала все, что только возможно, чтобы спасти лошадь. Пощечина валит в снег. Диана сплевывает кровь на белоснежный снег и смотрит на темное, свинцовое небо. Тучи плывут, засыпая лес метровыми сугробами. Буря обещает быть разрушительной; примерно в такой же ураган она и Лили повстречались в первый раз. Мысли потные, корявые. Кровавые. Если взвизгнуть, подняться на ноги и кинуться в прыжок, дьяк умрет; сонная артерия окажется под тупыми зубами. Диана достаточно долго наблюдала за волками, чтобы повторить смертельный укус. Но она выбирает следить за облаками и считать про себя до сотни, пока Даня не протягивает ладонь, чтобы она села. Выбирает покорность не потому что она хороший человек, а потому охотница не желает, чтобы у матери были неприятности. Щека горит, когда медленно отряхивается и поднимается на ноги. — Простите, пожалуйста, мне очень жаль, — заученно говорит Диана. — Я могу как-то загладить случившееся? Дьяк замахивается еще раз, но девушка уже не подставляется под удар. Она делает шаг, уклоняясь, и мужчина едва не теряет равновесие. Жаль, что ружье сломалось. Тогда бы дьяк даже не подумал, чтобы занести ладонь. Или жаль, что она не Демьян. Не только из-за того, что он мужчина, а потому что брат поступил правильно, когда сбежал. Диана наконец-то понимает это. — Едва ли… — недолго молчит мужчина. — Я хочу три четверти всей добычи, что ты приносишь. — Хорошо, — кивает охотница, хотя это абсолютно невыгодное соглашение. Может, она еще легко отделалась. Позор был недолгий; да и боль от оплеухи не такая уж и ужасная. Она поднимает глаза на порог, где все еще стоит дьякова дочь. Она и Даня переглядываются, взволнованно и нежно одновременно. Наивные дети… Мечтает ли брат уехать, как мечтала Дария? Бредит ли он про жизнь, где он и бледная девчонка живут счастливо и сытно? — Пошли, — вздыхает Диана. Даня немного упирается, когда она хватает за воротник. — Осталась церковь. Люди шипят в затылок. Охотница не оборачивается, хотя соблазн прокричать, что никто другой тоже не привез бы соль, просто бы не успел, царапает горло. Экипаж Дотторе преградил перевал, а через час началась метель. Даже если лошадь не разбилась, даже если бы Диана выехала в соседний город, она бы не вернулась — единственная дорога уже была бы под сугробами. Но если в это не верит даже родной брат, то едва ли поймет надоедливая соседка с тремя голодными детьми. Диана привыкла. Она действительно чужестранка; просто не замечала этого, пока не осознала, что бывает и другая жизнь. Даже если очень маленькая, где существует только она и Дотторе, но жизнь, где окровавленные ладони целуют, а не боятся, и где каждый выстрел сопровождают аплодисментами, а не криками. Дура, и зачем только сбежала? Испугалась того, в кого превращалась? Только тварь поймет тварь; она и Зандик половинки чего-то ужасающего целого. Остаток пути брат молчит. Он ничего не комментирует ни про удар, ни про нелепое охотничье соглашение. Понимает ли Даня, что если каждый раз отдавать три четверти добычи, то для себя ничего не останется? Староста привычно не дает даже приблизится к церкви, а Даня возвращается расстроенный. Лекарство закончилось; еще кое-что, что могла бы привезти погибшая лошадь. Они приходят в дом с пустыми руками и долго стоят у двери. Даня злится. Он долго говорит, — про грядущий голод, про будущие болезни и про деревенское осуждение, — пока наконец не вздыхает то, что, видимо, желал сказать в действительности очень долгое время: — Из-за тебя у матери нет руки! Диана практически не слушает. Она медленно переводит взгляд, соленый и размытый, с лесной чащи на лицо юноши. Тоже заплаканное. Иногда кажется, что она так и не встала из-за стола; все еще сидит у миски, где плавает запретное мясо. — Я не просила спасать меня, — медленно отзывает охотница. — Это был выбор матери, потерять меня или потерять ладонь. Спокойствие напускное и уже идет трещинами. В груди закипает обида. Это мама решила тогда, что Диана выживет; девушка тогда бы сделала другой выбор. Достойная, охотничья смерть, а не вечный позор. Свобода. — Знаешь, кто рубил? — вскрикивает брат. — Дима, — предполагает Диана. Она не спрашивала, не интересовалась. Делала все, чтобы позабыть про день, когда это случилось. Они все поступали так, подписав немое соглашение. — Нет, я! — утирает Даня варежками лицо. Мама не рассказывала и он молчал… Десять лет смотреть и видеть, как ты обезобразил собственную мать. Но не жалость, а ярость заволакивает рассудок. — Я не просила, Даня! — Но ты не справилась! — хватает юноша за плечи и трясет. Широкие плечи преграждают лес. Сбежать даже мыслями уже не получится, и Диана взрывается. — Один, один раз и никто не дает мне позабыть про это! — толкается охотница так сильно, что брат ударяется о низкий остров землянки. — Как же меня это достало! Все для вас, все для вас с самой первой осознанной мысли, потому что Демьян отказался от ответственности! И никакой благодарности! Обморожение, усталость! Я продала себя в поместье, чтобы вы не голодали, чтобы вы не мерзли! И никто, никто не сказал мне спасибо! Даня неожиданно хохочет. Он смеется, долго и протяжно, пока не хватается за живот; хихиканье перерастает в плач. — Тебя тоже не просили про это, Диана! — иронизирует брат. Басистый голос звучит ядовито. — И не притворяйся, будто ты не ушла в поместье радостно и добровольно! Тебя интересует только охота! Ты такая же, как был папа! И в первый раз это не звучит, как комплимент. — Даня! — она замахивается, но не опускает ладонь; рука безжизненно падает, рассекая морозный воздух. — Вы бы сдохли без меня после того, как пропал отец! Девушка узнает в себе витико; она специально выбирает каждое слово, чтобы ранить. Так еще поступал Доктор — пускал кровь предложениями, а не кинжалами. — Нет, — насупленно отзывает Даня. — Дима бы справился. Или я. — Ох, ну конечно, девятилетний мальчик, который даже не знал, как держать дробовик, и семилетняя плакса! Вы были детьми! И я, я тоже! Но мне пришлось вырасти. У меня не было возможности влюбятся, посещать церковные уроки или даже научится чему-то, кроме как стрелять, не промахиваясь. Я такая же, как отец, потому что мне пришлось! И не потому что мне хотелось, чтобы я было только охотница. Диана всхлипывает. Не дочь, не сестра и не мать. Абсолютно никто. — Я бы хотела, чтобы я была кем-то еще, Даня, — тихо-тихо шепчет волчья девочка. — Но для этого мне пришлось бы поступить так же, как папа. Но Даня не понимает. Зеленые глаза наполняет холодная, удушающая неприязнь. Наверное, брат считает, что это он самый несчастный пленник глуши, но это не соревнование. — Так проваливай! Уходи искать себя! — ударяет Даня в грудь и Диана отшатывается. — Тебя никто не держит! Мы справимся! Всегда справлялись, когда ты пропадала неделями и месяцами! — Жаль, что вы не погибли, когда сошла лавина! — вырывается крик из груди. Даже в момент абсолютной ярости, девушка не говорит, что они подделки; не вопит, что желала, чтобы они оставались мертвыми. Что это, если не любовь? Повисает молчание. Даня медленно моргает, будто это только он имеет право на злость; будто он не сказал только что такие же обидные вещи. Лицемер. — Диана… — неожиданно ударяет в затылок голос матери. Окно землянки открыто. Ох. Тело пронзает дрожь. — Я не это… я не хотела… Мама? — кидается Диана к двери, но замок уже щелкнул; ручка не поворачивается. — Мама! Пожалуйста, мамочка, я… Стоило промолчать. Даня немо вскидывает ладонь и указывает на лес. Охотница морщит брови, совершенно ничего не понимая, но покорно уходит. Это ощущается, как изгнание, но девушка знает, что вернется. Если добыть лекарство для маленькой Ди… мама обязательно отворит двери.