i bet on losing dogs / part 2

Смерть встречается теплыми объятиями и принимает знакомое обличие. Погибель, витико и Доктор давно уже смешались в единый образ. Разгоряченные руки знакомо касаются голой кожи и укладывают в кровать; уверенно поднимают под себя и укутывают в одеяло. Это привычное положение; они неизменно спят так, тело Дотторе вжимает матрас, а ладонь ласково треплет темечко. Диана закрывает глаза, готовясь провалится в сон, но мужчина яростно трясет за плечи. Зачем? Сознание мутное, ватное, слабое; веки что открытые, что закрытые — не видно ничего. Лишь размытые тени пляшут перед глазами, тревожа быстрыми движениями мрак. — Зандик? — печет горло слабый звук. — Тихо, — обжигает дыхание щеки. — Не засыпай. — Но так хочется, — обращает стон в шепот. Доктор не дает закрыть ладонями лицо; бережно перехватывает и отводит руки, которыми она трет глаза. — У тебя опять гипот… замерзает кровь. Девушка лишь неопределенно хмыкает; находит под одеялами мужскую ладонь, чтобы сжать. Разве уже не все равно? — Я так скучала, — всхлипывает Диана и прижимается в груди, от которой исходит жар. — Я тоже, я тоже. Я… — Дотторе ищет, как занять молчание, чтобы она не уснула, и в первый раз, кажется, не находит, про что говорить. Сознание меркнет, и перед глазами опять лес. Стоя под изумрудными соснами, дедушка гостеприимно протягивает морщинистую ладонь. Диана не понимает, почему не папа, но она, наверное, уничтожила отцовский призрак, когда убила витико. Жаль… Девушка бы отказала себе в смерти, если бы папа попросил. Глаза наполняются слезами. — Диана! — зовёт призрак, уже не ошибаясь. Он делает шаг, но не переступает невидимый порог, который отделяет лес и особняк. Девушка только замечает, что стоит почему-то в поместье, под главными воротами. Черныш истерично лает, и тонкий черный хвост прячется между трясущимися лапами. На зов не стоит откликаться… но как же хочется. Когда дедушка пропал, Диана еще не ходила; тогда все наверняка еще думали, что следующий охотник — это Демьян. Вспышка; тело пронзает молния, и изображение меняется. У церковной паперти стоит старший брат; листает церковный реестр, пока не находит собственное имя. В один движение, он вырывает и комкает пожелтевший от времени лист. — Жаль, что ты не первенец, Диана. — И не мальчик. Девушка не понимает, как переступила через порог церкви и испуганно оглядывается, вжимая подбородок в грудь; готовясь в любой момент попятиться к двери. Но староста не врывается в зал с криками и трость не ударяется о ботинки, и охотница расправляет плечи. Брат подзывает к себе. Диана неуверенно подходит, и он перелистывает реестр, пока она не узнает собственное имя — единственное, которое знает, как читать и писать. Демьян берет пергамент за верхний правый угол; кажется, тоже готовясь, чтобы вырвать из книги. — Витико пел мне песни про тебя, — тяжело звучит вдох; почти завистливо. — Про то, как желает тебя, достойный, нет, наконец-то идеальный сосуд. Пергамент натягивается под тонкими, длинными пальцами, но до того, как страница выпадает из книги, тело пронзает еще один разряд; церковь сжимается в крохотное помещение землянки. Маленький Даня ставит на стол деревянный поднос, где дымится мясная похлебка. Дима услуживо отодвигает стул. В колыбели голодно орет Давид; мама, отвернувшись, забившись в угол, почему-то не берет дитя на руки, чтобы успокоить. Дана и Дина прячутся на печи; младшая сестра беспрерывно спрашивает, скоро ли папа вернется. Знакомый запах щекочет нос. Нет. Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет. Только не это воспоминание. Пожалуйста. Но крик застревает в груди. Прошлое не изменить; приходится лишь пережить, пережить в тысячный раз. Живот привычно стискивает тупая и одновременно режущая боль; рот рефлекторно наполняет слюна. Диана не ела уже восьмой день; ослабела настолько, что еле держит ружье, и с каждой охотничьей вылазки возвращается с пустыми руками. Это плохо, очень плохо. Она подводит мать, у которой высохло молоко. Но голодает не только Давид, который тает, как свеча… Лес почему-то опустел, и Диана знает какова этому цена; еще немного, и охотничий долг заставит вставить дробовик себе в рот и нажать на курок. Тогда семья наестся. — Мамочка, откуда мясо? — дрожит собственный голос. Надежда еще теплится в груди. — Другие охотники поделились? — Кушай, — лишь слабо отзывается мать. — Садись и ешь. Другие уже поели. — Мамочка? Шаль падает на пол; на глаза показывается перебинтованный обрубок руки, отрезанной по самый локоть. Диана отодвигает от себя поднос. — Нет. Я не буду, нет. Это грех. — Ешь, — повторяет мама. Хромая, и лишь благодаря тому, что поддерживает Даня, она подходит и опускается на соседний стул. Она чеканит каждое следующее предложение, будто зачитывает приказ: — Ешь, чтобы набраться сил, вернуться в лес и возвратиться с санями, полными добычи. — Нет! — всхлипывает Диана. Она толкает стол; миска грозится перевернуться. В плечо слабо, но настойчиво впивается единственная рука матери. Кажется, она замахнулась, чтобы ударить. Не смогла. — Я не позволю, чтобы ты умерла, — ладонь, дрожа, опускается и поправляет перекрученный ремешок, держащий дробовик. Зеленые глаза обводят помещение землянки: — Я не позволю, чтобы вы погибли. И, как будто Диана опять маленькая, мама кормит с ложечки. — Меня стошнит, — стонет, рыдает Диана. Похлебка кажется пересоленной. — Мамочка, меня стошнит, я не могу. Мамулечка, пожалуйста. В реальной жизни Диана помнит, как тарелка опустела и как мама заставила выпить бульон из чаши до последней капли. В реальной жизни Диана помнит, как сдержала рвотный позыв и как немедленно бросилась из землянки в лес. В реальной жизни Диана помнит, как провела ночь, выслеживая оленье стадо, и как триумфально возвратилась в поселение с санями, на которых лежал убитый вожак. Но в воспоминание отвращение неожиданно побеждает и Диана закашливается. Рвотный рефлекс сжимает горло; на стол возвращается не похлебка, а темная, стылая вода. Тело пронзает новая молния, и в груди болезненно отбивается собственный пульс.