(NON!CANON, HUNGER GAMES INSPIRED) east of eden / part 1

В глушь тоже приходит Игра, которую так обожает Столица. Это проект Пьеро; этакая забава — состязание между регионами не на жизнь, а на смерть. Еще один способ разделять и властвовать. Говорят, даже Царица покидает Заполярный Дворец, чтобы увидеть, как снег окрашивается в красный. Балкон, где за играми наблюдает знать, наполняет хохот. Они едят и грязными пальцами тыкают в стекло, которое разделяет пир и кровопролитие. Когда они напиваются, они раскидываются деньгами. — Вон той, из рыбацкой деревни, дайте снасти! Вот же умора! — Меня бесит парнишка из малой земли. Пусть испробует отравленное яблочко. — Девка-то из прислуги хороша! Сочная вон какая, аж заглядение! Сколько стоит, чтобы она победила? Так много?! Ладно, отработает у меня в постели. Для того, кто живет в роскоши, смерть, особенно чужая — это развлечение. Для девушки, которая охотиться, чтобы выжить — это обыденность. Кости хрустят под зубами; и арена, в первый раз за пятьдесят лет, погружается в абсолютное молчание. … Они приходят, как и обычно, когда наступает оттепель; но не с подарками, не с палатками для ярмарки, а с новостями. Они собирают население деревни на главной площади у церкви, чтобы сообщить — Игра требует свежей крови. Мама охает и прячет лицо в ладони. Она, кажется, единственная понимает о чем речь. Староста и дьяк лишь переглядываются. — Что это? — спрашивает Дана, оборачиваясь. Она, которая ждала дни ярмарки целый год, не скрывает собственное разочарование и нервно грызет кончик варежки. — Мерзкое кровопролитие, — шипит мать. — Я так надеялась, что Игра не доберется до деревни. — Я не понимаю, — говорит Даня. — Может, это дело добровольное? — Нет. Участие принудительное и обязательное. Только Фатуи в безопасности. Игра — тоже причина подписать контракт, — вздыхает матушка и отворачивается. Диана не помнит, когда мать в последний раз выглядела настолько разочарованно. Она, которая отдала кусок собственной плоти, чтобы землянка пережила и голод, и холод, не знает, как защититься от Фатуи. Вина горячит глаза слезами, но Диана не знает что делать и как быть. Единственное, что она умеет — это охотиться. Староста выносит на подиум церковный реестр; тяжелый альмах с именами каждого, кто живет в глуши. Горло пересыхает. Давид сопротивляется, стоит только схватить за локоть и утянуть за себя. В груди расцветает плохое, ужасное предчувствие, потому что поселение крошечное, а они — самая большая семья. Представительница Фатуи, высокая рыжеволосая девушка, демонстративно закрывает глаза и быстро-быстро листает реестр; алый ноготь наконец-то врезается в чье-то имя. — Дана Мисливець! — колется неправильное произношение. Мир замолкает; даже лес, дыхание которого постоянно наполняет слух, сохраняет молчание. Все замирает между двумя сердцебиениями. Мама падает на колени. Нет. Нет, нет, нет; и они так похожи, что мороз разбегается позвоночниками — разве что глаза разные. Никто не узнает, никто не поймет — разве Фатуи отличит одну деревенскую девушку от другой? Реестр хранит себе только имя и день рождение, и Диана не выглядит на собственный возраст; больная, хилая, худая. Она кидается между людьми и вскарабкивается на подиум, который соорудили Фатуи. Мерзкие ублюдки — каждый раз, когда они приходят в поселение, случаются плохие вещи: сбегает Демьян или выходит замуж Дария. — Это я, — говорит охотница громко и уверенно. — Это я. Диана всматривается в столпотворение, но Дана уже спряталась. Матери нет тоже; они сбежали, чтобы не смотреть и не видеть. — Ах, счастливое дитя! — вскрикивает девушка и хватает за плечи, чтобы расцеловать в щеки. Приторно-сладкие духи щекочут нос и напоминают запах гнили. — Тебе так понравится Столица! И до того, как Диана кивает, воин Фатуи забирает висящее между плечами ружье; не грубо, просто перерезая шнур. Она вздрагивает, но знает, что противится не стоит — накажут. — Оружие запрещено, милая, — поясняет незнакомка. — Только собственные ручки! Не переживай, дробовичек дождется тебя. Ну, если ты вернешься. А если нет — то какая уже разница, верно? Пошли, пошли, дорогая. Даночка, верно? Что за потешное имя! … Карета покоряет и горный кряж, и заснеженные дороги, и прибывает в небольшой тренировочный лагерь. Диана или спит, или грызет ногти; думает про то, как выиграть, если отобрали дробовик. До того, как это случилось, она, уверенная в собственной жесткости, не сомневалась, что легко справится с соперниками. Охотница, у которой забрали ружье… Это просто девушка из глуши. Да, умеющая плести ловушки и отслеживать дичь, но арена, где происходит Игра, — не лес, а каменное плато с высокими стенами, за которыми сидит знать. Черт. Но проиграть не вариант — если она умрет, то в люк землянки постучится голод. Охрана заводит в теплое помещение, где стоит самовар. Диана неуверенно наливает себе чай и садится в кресло. Она видела, как другие участники, когда прибыли, встречались с Предвестниками; оказывается, Игра — это соревнование и между верхушками Фатуи тоже. Но пока будущие соперники оказывались укутанными в роскошные дубленки и накормленными морскими деликатесами, Диана лишь мерзла и голодно облизывалась, пока не подошла охрана. Интересно, какой Предвестник владеет заснеженными землями? Чай обжигает язык. — Я не собира- Мне все равно, это приказ! Я не желаю тратить на это драгоценное время, Панталоне, — раздается около двери раздраженный мужской голос. — Святой Царь, не мне тебе объяснять, что от этого не отвертеться! — точно так же, разве что не так яростно, звучит ответ. — И если бы ты действительно не желал принимать участие, то отправил бы в лагерь сегмент, а не прибыл сам! В крохотное помещение заходит мужчина, лицо которого скрывает воронья маска. Диана выравнивается и отставляет чай; она не дышит и не моргает, пока грудь сверлит алый взгляд. — Дана, да? Опуская формальности, я сообщу тебе лишь одно — через сутки, от тебя ничего не останется, — вздыхает мужчина. — Прощай. Хлопает дверь; предвестник, который даже не назвал собственное имя, покидает жизнь девушки так же внезапно, как и появляется. Тревога сводит живот. Все не так, как должно быть, даже если Диана едва ли знает, как правильно. Еще через миг, дверь хлопает вновь. Другой мужчина, с длинными черными волосами и очками, сверкающими драгоценными камнями, переступает порог. — Привет. Как ты? Диана не отвечает. Она вжимается в кресло и прячет глаза в пол — Разве я столь страшный? Дана, верно? Меня зовут Панталоне. Давай я накормлю тебя, — улыбается предвестник. — Я прошу прощения за то, что только что произошло. Иль Дотторе не большой фанат… всего, что еще не препарировал. — Ілля? — переспрашивает Диана. — Ах, ты из малой глуши. Иль — это… титул, не имя. Ты знаешь общий? — Панталоне опускается на диван. Он щелкает пальцами, и в помещение наполняют слуги с тяжелыми подносами. — Так, — врет Диана. — Чуть-чуть. — Хорошо. Язык все равно тебе не понадобится. Только руки, — мужчина указывает на накрытый стол и она не стесняется; набрасывается на мясной пирог, будто животное. — Я охотница, — сообщает Диана, жуя. Это слово она знает. Панталоне морщится и протягивает платок. Зачем? Она вытирает ладони о свитер. — Прекрасно. Что ж… Я оставлю тебя, — брезгливо передергивает Панталоне плечами. — Удачи. — Дякую, — запихивая в рот еще один кусок, отзывается она. Диана понимает, что сытный ужин — это подачка, сделанная даже не ради благотворительности, а чтобы Панталоне потешил собственное эго. Но разве это важно, пока под пальцами так легко отходит от кости свиное мясо? Она отрывает зубами особенно упрямый хрящ и счастливо стонет. Хотя, наверное, надо бы плакать. Диана все еще не знает, как именно происходит Игра, но догадывается, что единственное правило простое и знакомое — убей или умри. И не вернутся в поселение она себе не позволит. … На утро охрана швыряет на диван серый костюм из шерсти. Диана переодевается и расчесывается — пальцами, хранящими в себе запах всего, что она съела. Живот опять мучает голод; собственное тело — бездонный колодец, который не наполнит ни дичь, ни сладкий торт. Арена уже полнится участниками, когда Диана протискивается в узкий лаз. Двенадцать человек. Только четыре девушки. И ничего, чтобы спрятаться или защититься — только перевернутые ящики, порванные мешки и одинокие кости. Диана знает, что человеческие; рот растягивает плотоядная улыбка. Охотница оглядывается, всматриваясь уже в затуманенное стеклянное ограждение, где то и дело мелькают разноцветные блики и размытые человеческие очертания — зрители, которых не удивит насилие. — Откуда ты? — кидает соперник, стоящий напротив. Юноша с широкими плечами и руками, которые привыкли держать топор. Лесоруб? — Малые земли, — скалится Диана. — Вы участвуете в первый раз, — отзывается девушка явно из рыбацкой деревни. — Так, — пожимает охотница плечами. — Новички не побеждают… мне жаль, — говорит кто-то еще. Звенит колокол и разговор замолкает; все напрягаются, все сжимают ладони в кулаки или топорщат ногти. Это так бессмысленно — убивать жестокости ради, но кто Диана такая, чтобы отказываться от чужой крови? Колокол отбивает еще один звон, и мир накрывает пелена из боли. В солнечное сплетение прилетает удар; медведи в ответ сражаются клыками и когтями, и охотница замирает от неожиданности. Она валится на холодный пол, мыча от тупой боли, и уже видит, как на череп опускается тяжелый ботинок, чтобы разломать, раскрошить, размазать. Нет! Если погибнуть, то все зря, то Дана умрет уже не раненная, а голодная. Нет, нет, нет, и Диана перекатывается на другой бок, и Диана скалится, заставляя себя подняться на ноги. Все, что она делала и делает, она делает ради землянки. Из груди вырывается вопль, и она бросается, будто волк, и она метит прямо в горло. Лесоруб отмахивается, будто от надоедливой мухи, но Диана все равно сжимает челюсти; мужское предплечье жилистое и мускулистое, но она ела сырое мясо; она привыкшая. Рывок, и кровь брызгами разлетается в воздух. Она выплевывает кусок плоти на каменный пол. — СУКА! — зажимая ранение, лесоруб кидается, чтобы отомстить. Во второй раз Диана попадает в цель; кровь, горячая и живая, наполняет рот и стекает в горло. Она глотает жадно и голодно, и каждый новый удар, который Лесоруб наносит, надеясь откинуть от себя, уже не приносит боли. Юноша слабеет, умирая. Диана не останавливается. Она пьет и она ест; не в первый и, увы, не в последний раз. Лесоруб не такой на вкус, как охотники, которые убивали себя в ритуальную ночь; он не болел, не голодал и знал, как ощущается солнце. Диана еще не ела кого-то, чье сердце бьется. Остановиться невозможно; бездонная яма между кишками наконец-то заполняется кусочками чужой жизни. Конец. Она отрывается от собственной добычи и медленно садится. Арена молчит. Нет, арена пустует; пир витико заканчивается. Горло покидает недовольное рычание, и оно звучит как-угодно, но не по-человечески. Мир перед глазами медленно пульсирует. Где другие участники? Почему никто не сражается? И почему на ринг выбегает охрана с тяжелыми ружьями? Почему берут в круг и каждый наставляет дуло прямо в лоб? — А я говорил не трогать поселение, не спускаться через горный кряж в это забытое богами место, — предвестник, лик которого скрывает воронья маска, протискивается сквозь живой заслон. Он все еще звучит раздраженно и очень, очень устало. Охотница не понимает. Она поспешно утирает ладонями рот. Разве Игра не для того, чтобы убивать? Мужская рука хватает за воротник, легко отрывая от земли. Диана барахтается, будто щенок, но не царапается и не скалится. Что-то не так. — Она людоедка, как и все другие охотники из деревни. Я предупреждал, — обращается Иль Дотторе к кому-то незримому. — Я едва ли виноват, что вы не послушали меня — что увиденное испортило «праздник». Предвестник трясет, — очень и очень сильно, так, что мозг бьется о череп, — и только после опускает на ноги. — Что вы прикажете мне? Надеть на дитя намордник? — вопрошает мужчина. — Застрелить? Первый раз за пятьдесят лет мне хоть немного интересно наблюдать за играми и я полагаю, что я не один. Так что нет. Тишина. Все еще придерживая за воротник, мужчина толкает к двери. Диана повинуется. — Игра закончилась? — вырывается тихий вопрос. Все? Победа? Деревня? Мама? — Нет. Она лишь откладывается, — отзывается предвестник, утягивая в темный, прохладный коридор под недрами земли. — Ты, Диана, еще на выграла. Даже если и оказала… большое впечатление на знать. — Дана. Иль Дотторе хмыкает в ответ. — Как тебе угодно, охотница. Пульс сбивается. Он знает? … Лаборатория белоснежная, как укрытая сугробами поляна. Мужчина указывает на металлический стол; она садится на холодную поверхность и вспоминает слова Панталоне про Дотторе и препарирование. Упс. Но Доктор хватается не за скальпель, а за ватный диск; и лицо щиплет спирт, стирая с кожи засохшую кровь. Она вздрагивает от неожиданности, а мужчина просто опускает вторую ладонь на затылок, не давая отстраниться. — Чому меня не застрелили? — тихо спрашивает Диана. Спирт сменяет холодная вода и лицо уже чистое; без какого-либо понимания кто он в действительности такой, она протягивает Дотторе собственные руки. Он цокает, но берет тонкий пинцет и осторожно, не причиняя боли, вычищает чужую плоть под ногтями девушки. — Насилие возбуждает, — отвечает мужчина. — То, что случилось — без устали обсуждают. Обсасывают каждую деталь. Преувеличивают. Тайно вожделеют увидеть еще раз, чтобы уже не отворачиваться, а смотреть, не отводя взгляд. Диана кивает. Доктор говорил медленно — она поняла почти каждое слово. Дотторе хмыкает, когда не получает ответ. Он методично оттирает каждый палец девушки от крови. Прикосновение то и дело сползает на запястье. Охотница уже не вздрагивает. Теплые руки не причиняют боли и она расслабляется; хотя, конечно, ждет подвох. — Игра продолжается. Завтра, — сообщает мужчина, отступая на шаг. — Но… — Кусайся, вырывай зубами плоть — но не повторяй то, что сделала, — прерывает Дотторе. Он сутулится, чтобы заглянуть в глаза через прорези маски. — Ты прекрасно продемонстрировала собственные навыки, так что завтра ты — цель любого, кто не мечтает про смерть. Ты поняла меня? Диана кивает. Пустота опять заполняет живот. — Если бы в мене було ружье, — она шепчет, — я б не вела себя так. — Разве, дитя? Посмотри на себя, — кивает Дотторе на отполированный металл. Диана вглядывается в размытое отражение и монстр, больной и худой, смотрит в ответ. Она отворачивается. — Я не Дана, — говорит охотница тихо, потому что не желает, чтобы люди думали, что это сестра — ужасный зверь из деревенской сказки. — Я знаю, — пожимает Доктор плечами. — И то, что тебе не шестнадцать, мне известно тоже. — Разве це важно? Мужчина не отвечает, указывая на дверь. Ладонь, до того сжимающая запястье, разжимается. — Выспись. Тебе предстоит тяжелый день. Диана спрыгивает на пол. Чужая забота не смущает; она наивно полагает, что каждый предвестник обращается так с участниками. Для жизни, которая ограничивается сосновыми верхушками, единственный бог — это голод.