Затягивая узлы

Гудки звонка протяжно мычат на всю комнату, отчего у Суны в груди, где-то поближе к сердцу, натягивается струна. Настолько тонкая, что вот-вот порвется, лопнет от натяжения, как только звонок в очередной раз будет «отклонен» — пользователь не отвечает. Но пока гудки идут, сердце Суны то вздрагивает, то замирает в ожидании, а глаза неотрывно следят за экраном ноутбука. Ей кажется, она привыкла. Кайя не в первый раз отвечает на ее звонки и сообщения не сразу, только спустя время, а где-то и вовсе будто игнорирует их. Суна все понимает: учиться в другой стране непросто, а разные часовые пояса удобств тоже не добавляют. Суна все понимает и ничего не требует, наоборот, только поддерживает, но с каждым разом общения становится все меньше и меньше. Ответы Кайи, более сухие и короткие, становятся слишком частым явлением и все реже чередуются с прежней атмосферой, где энергия бьет фонтаном, язык спотыкается, потому что не успевает угнаться за мыслью, а глаза — если это, конечно, видеозвонок — буквально горят и светятся нежным теплом. Суна не замечает, с какой тяжестью начинает ждать очередной ответ на свои сообщения и звонки, не замечает, как все это медленно и верно сеет в ее сердце холодок и равнодушие. Кайя хороший. Он всегда им был, каким бы противоречивым ни казался его образ. Все оставшиеся классы школы они провели буквально рука об руку: Кайя встречал и провожал ее, подсаживался на уроках и обедах, веселил фокусами, а после школы пытался увести на прогулку и не получить от господина Шанлы — тот не одобрял компанию юного Сонмеза, уж слишком ветреный мальчишка. Но Суна только молча выслушивала отца, после чего вечерами, уже почти ночью, списывалась с одноклассником, который из надоедливого резко стал самым дорогим. Суна сцепляет ладони вместе, как только гудки заканчиваются и на экране появляется значок загрузки. — Привет? — несмело спрашивает она, проверяя связь. — Слышно? Кайя поправляет камеру — картинка пока еще размытая. У него время уже идет к вечеру, пары в университете кончились уже как полчаса. — Слышу, Кайя. Суна кивает с кроткой улыбкой: его волосы, как и всегда, растрепаны, на лице успела появиться легкая щетина, серебряные цепочки привычно блестят на фоне черной рубашки. За почти целый год жизни в Лондоне он явно стал выглядеть старше, еще увереннее, чем был раньше. Стамбул словно душил Кайю, в то время как Лондон дал ему метафорическую свободу. Что-то в нем изменилось и продолжает меняться — взгляды, поведение, внешний вид. — Напиши, как приземлитесь в Лондоне, — тихо просит Суна, сжимая пальцы. В аэропорту Стамбула шумно, многолюдно. Люди толкаются, спешат, сжимая ручки сумок и чемоданов, неустанно болтают по телефонам и то прощаются с близкими, то встречают их. Суна тоже провожает близкого — Кайю. Правдами и неправдами у нее — или, наверное, даже у них, Суны и Кайи — получилось упросить отца привезти ее сюда, привезти попрощаться до следующего лета. — Правильно говорит, — кивает госпожа Нюкет и приглаживает сыну волосы. — Обязательно напиши и позвони. Кайя кивает со снисходительной улыбкой — все это он слышал раз сто, не меньше. Он вновь и вновь кивает на очередные просьбы и наставления матери, сжимая ручку чемодана, но все пропускает мимо. Не слушает ни разу. Его глаза только и делают, что возвращаются к Суне, которая скромно стоит недалеко от них. Конечно же, ее смущают родители. Госпожа Нюкет приняла эту идею не слишком положительно поначалу, но рассудила так: раз Кайя хочет, то пусть так и будет. Только вот господин Казым спокойствия не добавляет: он буквально стоит за плечом Суны, сверля Кайю самым подозревающим взглядом, и поджимает губы. — Обязательно, мама, обязательно, — заверяет Кайя, хватаясь за материнские ладони в попытке успокоить. Госпожа Нюкет давит из себя улыбку, но та выходит слишком жалкой — без труда ясно, насколько женщина поникла. Суна смотрит на нее с легким сожалением и понимает, в какие-то минуты даже порывается уверить во всем лучшем — мягко напоминает об ответственности ее собственного сына, успокаивающе касается ее руки и словно замедляет такую торопливую женщину. Кайя с улыбкой принимает крепкие материнские объятия, полные тревоги, и снова говорит ей ободряющие обещания. Когда же очередь прощания доходит до Суны, то все становится до странного неловким и смазанным — господин Казым не отрывает взгляда от Кайи, в особенности от его рук, Суна мнется на месте и словно не смеет смотреть на Кайю под родительскими взглядами. — Ну… до встречи, — только и может выдохнуть Кайя, едва коснувшись ее плеча. Суна кивает ему. Как только Кайя подхватывает чемодан и удаляется к стойке регистрации, небольшая группка провожающих тоже собирается на выход. Суна идет рядом с отцом, рассматривая плитку под ногами, и чувствует странное сожаление и легкую тоску. И следующее лето кажется слишком далеким. — Суна! Она оборачивается на любимый голос и остается на месте — Кайя спешит к ней. Пока господин Казым в замешательстве оглядывается, не найдя дочь рядом, Кайя скоро и порывисто целует Суну на прощание. Вот так просто, без всякого предупреждения или вопроса. Это длится жалкие секунды, отчего не удается запомнить вкус его губ, не удается запомнить, как он целует ее под таким влиянием эмоций. Это подобно обжигающей вспышке, застывшей на губах Суны. Остаток дороги господин Казым не стесняется в выражениях — какими только словами он не разбрасывался насчет Кайи! — Неуважение! — вскидывая руку, возмущается он. А Суна только молчит, отвернувшись к окну. Спорить с отцом не хочется — она слишком воодушевлена и растрогана. — И как дела? Кайя откидывается назад на стуле, пятерней зачесывая волосы назад, и ждет ответа. Он смотрит на экран, прямо на Суну, но в его взгляде больше не найти прежней заинтересованности. Разговор выходит натянутым и где-то даже слегка напряженным, хотя каждый из них двоих старается шутить и улыбаться, говорить только о хорошем — особенно Суна, которая не хочет нагружать парня своими глупостями. Она всегда так делает после его отъезда. Раньше, впрочем, тоже не спешила делиться всем, что накипело. В школе Кайя ловил ее в укромном месте и буквально в лоб спрашивал, что у нее творилось в голове, и только после этого Суна, переминая от волнения пальцы, делилась с ним переживаниями. Но Кайя улетел в Лондон. Переезд выдался неоднозначным. С одной стороны, Кайя был воодушевлен и охвачен новыми впечатлениями, а с другой… привыкать к чужой стране, учиться на другом языке — дело непростое. Суна замечала, как от усталости менялась манера его письма в сообщениях, как сияющее улыбкой лицо вдруг становилось тоскливым, как оживленный голос затухал. Весь его вид мучил Суну, и она, спрятав подальше свои собственные переживания, — у Кайи и без нее жизнь не сахар, зачем еще и она будет ему жаловаться? — поддерживала его так, как только могла, в этот тяжелый период адаптации. — И какие у тебя планы? — вскоре спрашивает Суна. Абсолютно обычный и невинный вопрос заставляет Кайю вздохнуть с легкой раздражительностью, даже почти отвернуться. — Что за вопрос, — хмыкает он. Суна поводит бровью, пожимает плечами. Стоит Кайе посмотреть на нее вновь, как ей до одури — внезапно и резко — хочется посмотреть в сторону, только бы не сталкиваться с его прямым взглядом. — Обычный вопрос? Просто интересно, чем ты думаешь заниматься. — Я не думал, — как бы отрезает он. — А, ну… Случается. Времени достаточно. Знаешь, госпожа Нюкет волнуется, — припоминает она. — Ну, что ты редко отвечаешь на ее сообщения. Госпожа Нюкет в школьные годы не слишком жаловала Суну, но из-за отъезда единственного дорогого человека она словно ухватилась за последнюю тростинку. Близкими они, безусловно, не стали, но за этот год Суна пару-тройки раз навещала ее точно, а списывалась и то больше. Ради спокойствия Кайи. Кайя отмахивается, говоря что-то про занятость и клятвенно обещая, что этим же вечером свяжется с матерью. Суна странно сникает, крутя кольцо на пальце без остановки, пока слушает Кайю, но следующие его слова заставляют ее замереть. — Прости?.. — Прилетай сюда, — с легкой отстраненностью повторяет Кайя. — В Лондон. Я все равно хотел предложить маме переезд, прилетите вместе. Простота, с которой он говорит, словно обухом бьет Суну, и она пялится на экран в полном недоумении. — Кайя, но я не могу. На этих словах Кайя закатывает глаза и с тяжелым вздохом прикладывает ладони к голове, и Суна, наблюдая за ним, начинает хмуриться. — Каждый раз одно и то же. Ты постоянно отказываешься, я не понимаю, чего ты уже хочешь. — Вот именно, — кивает она. — Одно и то же, Кайя. Одно и то же. Я говорю, я не могу приехать. — В чем проблема? Я не чужой человек, я знаю Лондон. Есть, где жить, тебе не придётся искать отель или квартиру. Пока он активно разводит руками, бегая взглядом из стороны в сторону, — только не смотрит вперед, на экран — Суна скрещивает руки перед собой. Ее взгляд направлен прямо на него, ни на секунду не отрывается. — Ты вообще помнишь, какой у меня папа? Помнишь, где я живу? Говорить об этом с ним мне, а не тебе. Возвращаться из Лондона в этот дом потом мне, а не тебе. — Так не возвращайся. — Гениально! Она не выдерживает — хлопает в ладони, и этот жест заставляет Кайю посмотреть на нее. — Останешься в Лондоне. Со мной. Или что, это так плохо? Она сжимает челюсти. Этот разговор за год начинается не в первый раз, и каждый раз они заходят в тупик из-за общих глухоты и упрямства. Суна медленно выдыхает — почти сквозь зубы — и продолжает: — Я еще раз повторяю. Папа меня не отпустит. — А ты всю жизнь собираешься слушать папу? — Прекрати, — цедит она, закипая. — Суна, пора стать взрослой девочкой. Нужно своей головой думать, это тебе свою жизнь жить. Не родителям. — Больше не нужно высказываться о моей семье. Голос Суны приобретает стальные нотки. Какая-то злость клокочет внутри из-за критики ее родителей, тех людей, которые дали ей жизнь и образование, тепло и заботу, тратили на нее свои силы и здоровье. Они неидеальны, но они ее родители. Не Сонмезам их судить. — Поговорим в другой раз, Кайя, мне нужно идти. Звонок быстро заканчивается, и Суна одним движением закрывает ноутбук. Руки остаются скрещенными на груди, а взгляд бессмысленно упирается в пол. Затянувшаяся тишина прерывается резким появлением отца в комнате. Суна отмирает, поворачивается к нему, готовая слушать его, но господин Казым проходит мимо нее и направляется к письменному столу Сейран. — Папа? Господин Казым, чуть нахмурив брови, перелистывает первые попавшиеся тетради, уходит к книжному шкафу, ища уже что-то там. — Пап? — с большей осторожностью переспрашивает Суна. — Где рисунки Сейран? Листы, альбом. Где они? Господин Казым поворачивается к дочери в ожидании ответа, но Суна застывает на месте. — Я… я не знаю. Зачем тебе? — Знаешь, Суна, знаешь, говорить просто не хочешь, — недовольно качает он головой и окидывает комнату внимательным взглядом. — Н-нет, правда… Пусть господин Казым не устраивает последний год точно скандалы из-за обыкновенного рисования, Суна и Сейран еще осторожничают. — Нехорошо лгать отцу, — цокает он и подходит к кровати Суны. Ее сердце замирает на секунды и начинает биться гораздо быстрее, а глаза в испуге раскрываются шире, когда господин Казым находит все-все под матрацем. — Я… Пап, мы просто, — она не находит слов и объяснений, кажется, будто не хватает воздуха. Но господин Казым не кричит. Он только отмахивается и кивает на бормотания Суны, собирает все в одну стопку и молча выходит из комнаты. В квартире стоит звонкий девичий смех: Пелин и Сейран вспоминают детали школьного дня и неустанно шутят. Сейран отпросилась у родителей в гости к Пелин, и те не оказались против. В целом, они никогда не были против Пелин и всегда спокойно отпускали дочь к Йылмазам. Госпожа Зеррин тоже только поддерживала девочек и разрешала им устраивать посиделки в ее квартире. — Какое же он чудо, — с улыбкой приговаривает Сейран. — Ага, конечно. Это он просто сытый. Пелин хмыкает, наблюдая, как ее кот — а вернее сказать, кот ее матери — сладко нежится в руках Сейран. Он сам тянется мордочкой к ее рукам, выпрашивая ласку, не желает уходить с колен и хотя бы как-то отлипать от гостьи. Кот — имя госпожа Зеррин ему так и не придумала — до ужаса любит человеческую компанию и все «плюшки», связанные с людьми, как, например, игры, поглаживания, лакомства. И сейчас Кот не собирается упускать свою новую «жертву». — Жаль, нам нельзя кота, — тихонько вздыхает Сейран и чешет Кота за ушком. — Я такого же ласкового хотела бы. Пелин наливает чай им в кружки и с улыбкой оглядывает подругу. — Нет, не могу. Такая красивая ты сегодня, так светишься. И Сейран может только скромно поблагодарить ее. Привыкнуть к комплиментам — добрым, искренним — от Пелин было поначалу тяжело, это было и вовсе чем-то непривычным, странным. Кот следует за Сейран по пятам: в ванную, пока она моет руки, из ванной обратно на кухню, там уже со всей настойчивостью и наглостью устраивается на коленях. Девочки говорят обо всем и ни о чем одновременно, перескакивают с одной темы на другую. Школа — проверенная домашка, вредный учитель, неугомонные младшеклассники. Интересы — новые эскизы, очередные книжные персонажи, милые животные. — Зачем только Ферит сказал своему дедушке про тот эскиз… — вздыхает Сейран снова, вспомнив. — Ты внесла свою частичку в эту работу, — парирует Пелин. — Логично, что он объяснил ситуацию, а не присвоил твой труд себе. Кот громко мурчит на всю кухню. Подумав, перебирается к хозяйке. — Да я же почти ничего… — Сделала, — отрезает Пелин. — Сделала, причем существенно, если это стало заметно. Так что хватит себя принижать. И вообще. Тебя похвалил сам господин Халис Корхан. Ну, со слов Ферита. Наверное, это происходит очень редко. Радуйся. После разговора с дедушкой Ферит буквально сгорал от нетерпения, чтобы рассказать обо всем Сейран. Сейран разводит руками и пьет чай дальше, пока подруга отвлекается на телефон. Кот лезет под ее руки, просит новую порцию ласк, но Пелин остается непреклонна и не отвлекается на него. Сейран слышит недовольный вздох с ее стороны и обращает взгляд вновь к Пелин — она цокает, поджимает губы и откладывает телефон в сторону. — Что? Мама что-то написала? Пелин отмахивается. — Лучше бы мама. Эта дурацкая Сибель фотку новую выложила. Сейран вопросительно выгибает бровь и смотрит на Пелин, пока та с самым невозмутимым видом делает глоток из кружки. — Ты подписана на ее профиль? — Нет. — Тогда… — Нет, я не слежу за ее профилем, — Пелин закатывает глаза. — Случайно наткнулась, не суть, в общем. — И что за фотка? Не сказать, что Сейран слишком уж интересно. Но раз уж это волнует подругу, то волнует и ее… Пелин быстро показывает ей недавно закрытый новый пост со страницы Сибель. На фотографии та прижимается к Тарыку, у которого, по мнению Сейран, вечно одно и того же выражение лица что на фото, что в жизни — кирпич. Где эмоции и мозги за этим бестолковым фасадом? — «С любимым», — приторным голосом цитирует Пелин подпись к фотографии. — Еще и сердечек наставила. Тошнит аж. Фу. Пелин брезгливо морщится и закрывает профиль Сибель. — Ну почему Тарык, Пелин? Почему не тот же Юсуф? Вы же отлично ладите. — Так, Сейран, хватит, — качает Пелин головой. — Я же не спрашиваю тебя про Ферита, да? Меня тоже не надо. — В смысле «про меня и Ферита»? Сейран возмущенно раскрывает глаза и скрещивает руки. — А ничего, — хмыкает Пелин. — Ну нравится мне Тарык, вот и все. В чем проблема? Я же не собираюсь за него замуж. И с Юсуфчиком мы только друзья, это так, к слову. Сейран остается только удивляться вкусам подруги. Тему они обе решают сменить, но веселые разговоры быстро заканчиваются от очередного звонка. Сейран с улыбкой отвечает на звонок Суны, но после каждого слова она все сильнее меркнет. — Что такое? Пелин настороженно рассматривает ее лицо и ждет подробностей. Рука Сейран, сжимающая телефон, медленно опускается, в голове пугающая тишина. — Папа… папа из комнаты все забрал. Все мои работы…