Глава 4. «Я покажу тебя звёздам...»

наступит тот момент, когда и атеист помолится. уннв - о`дно

лазейка за пёстрыми одеялами

Наше время

      Мэри без сил поднимается, снимает платье, отшвыривая ногой куда-то в угол. Здесь у неё даже одежды легкой нет, чтобы переодеться. Она ненавидела этот день и своё решение все же подписать договор.       Скупая слеза катится вниз. Одинокая. Будто прощальная на этот день.       Чем она думала? Что ожидала?       Эванс забирается в постель и укутывается с головой.       Сон вливается в сознание незаметно. Она только прикрывает глаза и проваливается в темноту. Без картинок. Без людей. Без лиц. Без голосов. Там внутри было пусто. В этом забвении прошла и вся ночь, и все следующее утро. Она растворилась в своём, совершенно одна.       Серый день встречает серым отражением в зеркале. Мэри смотрит на отекшие глаза. Сколько она плакала вчера, пока не уснула? Сегодня она посмотрела в зеркало и не узнала ту девушку в отражении. Как же это всё паршиво. Тело словно не принадлежало ей, а она уже не являлась собой. Всегда ли волосы были такими мягкими, а подбородок острым? Ей нравились темные или яркие цвета? Любила кофе или чай? Дождь или солнце? Книга или фильм?       Она ли это?       Она не знает.       Спустившись вниз, девушка сделала себе легкий завтрак и вышла на террасу. В воздухе чувствовалась прохлада, не смотря на то, что день был ясным.       Иногда действительно начинаешь верить, что реальность ночью и днём — это два абсолютно разных мира, никогда не пересекающихся и ничем не похожих друг на друга. С одной стороны тебя встречает яркое (если повезёт) солнце, лучами целующее кожу, оставляя загар и шелушения. С другой стороны — лунный свет, выжигающий румянец от выпитого алкоголя. На часах не такое позднее время — пока что только час дня. В аэропорт нужно к шести, вещи в чемоданах собраны, так что можно спокойно заняться своими делами.       Всё же первым решением в этот день было принять то, что изменения болезненны, но нет ничего досаднее, чем застрять там, где тебе не место. Эти мысли позволили наконец вдохнуть полной грудью.       Пространство рассек звук вибрирующего телефона, что разрывался от звонка, отражающегося эхом от стен. Эванс быстро отвечает, видя имя на экране смартфона.       —Да?       —Добрый день, Мэри. Извини, если отвлекаю, но мне нужно, чтобы ты заехала в студию. Перед отъездом нужно решить вопросы с выступлением и техникой.       Голос на том конце провода отдавал свинцовой тяжестью и холодом. Она сразу поняла, что продюссер не в настроении.       —Хорошо, я поняла тебя. Буду через час.       —Жду.       На том и попрощались. Нет. Все же он никогда её не поймет. Нет. Это не пустота.       Внутри — всё. Там истинная сущность. Её все стыдятся, которую подавляют изо дня в день. При этом приговаривая: «заткнись, тебе слова не давали. Не лезь. Не показывай себя. Ты этим меня опозоришь.»       Бессовестная истина. Куда лезешь? Утопай во лжи, выбраться тебе нельзя.       Господибоже.

Двадцать лет назад.

      Внизу их ждёт грузный мужчина в деловом костюме. Эванс плетется в самом конце, параллельно сжимая свои плечи. Люди словно испарились, их осталось наименьшее количество от той массы, которая была вечером. Сейчас же за окном стояла поздняя ночь.       Холодно.       В этом помещении жутко холодно, её не спасает даже куртка. Они останавливаются, пока Том разговаривает с мужчиной.       Бенни стоит рядом, пока Эванс оглядывается, сжимая плечи.       —Ты замерзла?— летит беспокойный голос с боку.       —Да. И я крайне сильно хочу домой. Эванс вздыхает. Бенни в секунду становится задумчивым.       —Сейчас с тобой уедем, нужно дождаться, пока Том решит дела. Дома уже всё объяснит и введёт в курс дела.       —Да, конечно. А где Кэтрин и Белль?       —Кэтрин, по словам Тома, уехала с неизвестным парнем. Хочет развлечься девчонка,—Бенни усмехнулся.— Белль уже дома, ей стало плохо.       Мишель вскинула брови, затем нахмурилась, что-то перебирая в голове.       —Спасибо.       Барт кивнул. В эту же минуту Том попрощался с мужчиной и повернулся к ребятам.       —Нас взяли под своё крыло.       Вот так резко. Прям в лоб, совсем в его стиле. Вот так разрядом тока по позвоночнику. Описать словами то счастье, возникшее на его лице было невозможно.       —Что!?       Это наваждение. Что блять происходит? Почему настолько быстро?       —Это был менеджер одного продюсера, нас готовы взять под своё крыло. Я обо всем договорился, однако подробно разговаривать будем днём. Полным составом.       —Кэтрин придет в бешенство, когда узнает, что ты решил всё без её ведома.— Эванс облокачивается на столешницу бедрами, рядом с которой стоит, сложив руки на груди.       —Что ж, это мы узнаем завтра, а сейчас нам всем не помешает вернуться домой.— Том пытается говорить серьезно, но в его голосе слышны нотки смеха. Лицо практически не выражает эмоций, кроме глаз. Рядом с ними собрались морщинки. Он улыбается одними глазами.       —Идем уже, Мишель замёрзла.       Бенни берет ту за кисть, ведя на улицу. За ними плетутся Том и Аарон. Там, расположившись на заднем сидении старого автомобиля, они отправляются домой.

***

      Оказавшись в постели, Эванс чувствует прохладную ткань подушки. Она объявила бессрочный траур — с покойником, а так же по пустым надеждам и несбывшимся мечтам. Не находя себе места, люди становятся рабами своего настроения. Оно ими командует, и не многие могут им управлять, идя к своей цели. Их называют ведущими. Однажды ко всем придет осознание, в чем она была мнимо уверена:       Осознание лет своей жизни. Время. Как вещь и как человеческий порок, за которым либо гоняться, либо пытаются остановить. «Ведь когда пройдет много лет, ты поймёшь, что такое время» — так ей твердила Мэтт.       «—Через много лет, ты не будешь волноваться о потерянной игрушке. Когда пройдет много-много лет, ты не будешь волноваться о словах того человека, над которыми ты думала несколько месяцев. Когда пройдет время, ты не вспомнишь о той ужасной оценке, которую ты старалась исправить, а школа перестанет играть роль мучений. Когда пройдет много-много лет, значение «подросток» перестанет к тебе относится. Когда пройдет много-много лет, твои юношеские друзья перестанут быть актуальны, а компании не будут тем самым, что ты действительно искала. Через много-много лет ты не будешь злиться, что мама накричала за немытую посуду. Когда пройдет много-много лет, ты заберешься на чердак, найдешь свои любимые книги. Через много-много лет ты вернёшься в тот город, который был местом твоей жизни, пройдешься по улицам под руку с совершенно другим человеком. Вид из твоего окна станет совершенно другим.Через много-много лет ты заглянешь в старые письма и с жгучим стыдом будешь думать: "а куда это всё подевалось?" Через много-много лет чужое мнение не будет волновать тебя. Через много-много лет твоим домом станет другое место, а там, где ты выросла, просто местом посещения. Мишель, всё идет своим чередом.»       Слова, всплывшие в осознании вызвали тяжелый вздох. Хотелось разрыдаться, однако ей это не давали сделать две вещи: первое — тот, кто находился в комнате, а второе — слезы закончились. Их будто выкачали из организма.       В комнате стояла темнота. Рядом с ней так точно. В другом углу горел свет. Парень читал какой-то детектив, судя по обложке, с приглушённым светом. Что-что, а увидеть Бенни с книгой в руках она никак не ожидала. Стоило ей перевернуться на другой бок и посмотреть на него, их взгляды пересеклись. Он улыбнулся ей, подмигнув, она же лишь смогла выдавить что-то отдаленно похожее на улыбку.       Мишель уснула ближе к трём часам ночи в абсолютно странной позе — точнее не уснула, а вырубилась. В последний раз она нормально спала, когда находилась с Мэтт в машине. В аэропортах она прижимала ближе к себе сумку и просыпалась от каждого движения рядом. Сейчас её утянуло в эту бездну. Организм был истощен до изнеможения. Проснулась она лишь вечером этого же дня. За окном собирались сумерки. Сон рассеялся от брошенной на пол сумки. Резко открыв глаза, та поднялась на локтях. Перед глазами стояла пелена.       —Добрый вечее-ер, куколка,— Бенни взял с комода ему одному известные бумаги. Кажется те же, что он рассматривал тогда за сценой. —не голодная?       Эванс поморщилась.       —Куколка?       Паренёк лишь цокнул, закатив глаза. Эванс выдохнула. Всё начинало выводить из себя. В голове стояла звенящая пустота.       —Голодная, кажется. Если честно не могу понять сейчас. Вы обсуждали с ребятами договор с продюсером?       —Нет. Все дожидались тебя. Белль железно приказала тебя не будить, а мне кинула угрозу, что если я разбужу тебя, то она лично открутит мне голову.       Бенни улыбнулся, хитро заглядывая ей в глаза.       —Черт. Сколько я спала?       Только сейчас до неё дошло, что за окном темно. Эванс совершенно потерялась во времени.       —Сейчас вечер, Мишель.       Та глубоко вздохнула, прикрыв глаза.       —Не хочешь прогуляться?       —Одни?       —Да.       —Куда на ночь глядя?       —Я покажу тебя звёздам.       Подобное заявление вызвало борьбу с осознанием. Но они пошли. Она не стала возражать, просто не хотелось. В тишине. Оба пахли несбывшейся мечтой с нотками черешни и цитруса. Именно этот запах стал общим в стенах комнаты. Друг с другом они забывали имена, адреса и дороги до самых лучших городов мира. Потому что в последнее время все дороги вели друг к другу, а они, в свою очередь, были городами, которые каждый из них пытался взять штурмом, наступлением, но всегда одерживал лишь горькое поражение.       В тот самый вечер, когда лунный свет любил выжигать румянец от выпитого ранее алкоголя. Он спросил её:       —Что же ты можешь сказать о парнях?       А Мишель спокойно ответила, загадочно (как в принципе и всегда) смотря в даль.       —Вы всю жизнь ищите идеальную девушку. А на самом деле с ума сходите по неидеальным.       После этого он пил лунный свет с её губ и шел вместе с ней домой, пьяный от вкуса слов, сказанных в темноте. В его голове плавало лишь два вопроса, которые она оставила без ответа, а он так и не произнёс вслух: «И почему же тебя не пугает мой вспыльчивый нрав? Ты, черт возьми, застряла в моей голове. И вытрясти тебя оттуда вряд-ли получится. Да и хочется мне ли?...»

Наше время.

      Огромное здание офиса. Лучи солнца отливались от окон ослепляющим светом. Мэри глубже укуталась в серое худи на два размера больше её собственного. В ухо та вставила наушник, чуть задев длинные волосы и сережку. Свежий воздух позволял вернуться в реальность. Город был в самом расцвете сил, люди гуляли по улочкам, тихонько обходя лужи, оставленные дождем, машины создавали пробки. Все куда-то спешили, жизнь буквально таки кипела. А вот Эванс застыла у ворот, пока мир так быстро крутился. Её же мир застыл, как и она сама.       Она устала. Устала чертовски сильно и усталость эта проявляется всё сильнее в каждом её действии. Словно на ноги ей прицепили тяжёлый металл, причём вставили в виде импланта, дабы сделать его существование ещё более обременённым, чем есть на самом деле. Голова заполнена в прямом и переносном смыслах, а любые действия начинают подвергаться сомнениям, чего раньше не было. Наверное, пережитое имело накопительное свойство, и теперь потихоньку начинает выливаться прямо на всех окружающих. Может, сказывается образ жизни, может, у неё просто такой период, но загвоздка в том, что «плохой период» не материализуется из воздуха. Ему есть причины, и потому в голове творится целая бойня, строятся паровые фабрики и работают шестерёнки в их поисках. Её существование отчего-то кажется более тяжёлым. Когда это началось? Когда она покинула тот город, оставив всё и всех? После пережитых пыток и ада? В тщетных попытках убить себя? Или же после смены имени? Это начало чувствоваться недавно, при условии, что раньше память просто стирала все ужасные события из больной головы. Сейчас же ей сложно даются даже самые элементарные задачи. Сложно вставать каждый день в шесть утра, сложно сидеть за уроками, сложно усваивать информацию, сложно заставлять себя двигаться и идти на работу, сложно рвать глотку два часа без остановки, сложно выходить поздно вечером из бара, сложно проделывать путь до дома, находящегося в тридцати минутах езды на машине, метро и пешим ходом, сложно открывать учебники уже поздно ночью и успевать выполнять задания, на которые просто не хватает времени. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, триста шестьдесят пять дней в году одно и то же.       Она просто кончилась. Это безысходность. Мэри могла бы сказать, что это не больно. Больно — это ожоги. Колотые раны, порванные пулей мышцы и мышцы, раздутые внутри той же горячей пулей, раздробленные ребра. Больно, когда ты не помнишь, не ощущаешь, не чувствуешь. Целовать после пяти лет разлуки, сидеть впритык близко, боясь проявить слабость, безумно влюбляться и сумасшедше ненавидеть — тоже больно. Но и ей больно. Но она не признается себе в этом. И если бы прямо сейчас ей задали вопрос, по типу: «Ты хоть понимаешь, что с тобой происходит?», то Эванс бы промолчала.       Нихера она не понимает. Просто не в состоянии принять всю эту изуродованную, отравленную реальность. Где-то внутри из раза в раз теплилась надежда, что нужно просто это пережить, нужно переосмыслить.       В конце концов проще не стало.       Стало сложнее. Во много раз. Она с самого начала понимала, что путь артиста составляет всю жизнь.       Была ли она готова к этому?       Да.       Был ли у неё выбор?       Да.       Выбор есть всегда, однако обстоятельства могут закрывать дороги к другому пути. Мэри несколько лет назад заметил знаменитый лейбл, когда та разместила первые треки в сети. Так и началась её карьера. Сейчас девушка получала высшее профессиональное образование по специальности "Вокальное искусство". Она сама настояла на этом перед продюссером. Ей хотелось иметь опору под ногами в виде специальности. Оканчивала она один из Лондонских университетов заочно. На очное обучение ввиду своей карьеры та и рассчитывать не могла. Завтра она уже будет проводить концерт. Первый в этом туре. Что она чувствовала? Лишь опустошение. Но точно знала, что стоит ей выйти на сцену, по ней нельзя будет сказать, что что-то не так. А в это время внутри неё будет такая гниль и тьма, что справиться с этим без специалиста уже невозможно. Ситуация достигла такой степени сложности. Но то, что она больна, Эванс никогда не признает в осознанности. Пока что не признает.       Как смешно порой осознавать, что мы зачастую становимся теми, кем обещали себе никогда не быть.       Лифты в офисе забиты людьми. Как же ей не хотелось их видеть хотя бы сегодня... Но это лишь в мечтах. Та проходит уже до боли знакомые коридоры в поисках нужного помещения. Стоит только войти внутрь, как сквозняк со страшной силой захлопывает дверь.       Дарен сидит на белом ковре посреди освещённого торшером помещения, согнув одну ногу в колене, и пытается заставить себя функционировать. Ему становится душно, учитывая, что на нём большая серая футболка и такие же просторные штаны, но окно открыто нараспашку, впуская прохладный весенний воздух внутрь. Он скользит по редко оголённым участкам тела, сгоняя со лба испарину, правда, помогает это не особо хорошо. Часть волос с одной стороны заправлены за ухо, а оставшаяся спокойно свисает, но парню это не мешает. Он весь обложен документами и толстыми тетрадями с длинными текстами, таблицами и всем прочим. А помимо них можно найти большое количество исписанных распечаток и копий тех же самых документов.       —Ты ещё не заебался?— Эванс проходит внутрь, бросив ключи на прихожую полку. Девушка останавливается, начав снимать с себя обувь.       —Это интересно, — бросает в ответ Дарен, не отрывая взгляд от конспектов. Он говорит правду, ведь, будь ему неинтересна продюсерская деятельность, в частности практическая её часть, то он бы не выбрал себе такую профессию.       —Мне этого не понять,—девушка иной точки зрения. Она не может на полном серьёзе поверить, что возня с бумагами может приносить огромное удовольствие. —Меня тошнит от одного вида белых листов.       Разместившись рядом, она, подставив под подбородок колено, берет рядом стоящую чашку с водой на полу, делая глоток.       —Сейчас дам несколько листов документов, будешь подписывать.       Эванс на это лишь закатила глаза, однако перечить не стала.       Вечер был воплощением всего в этот момент. Сранная лёгкость заставила летать.       Магия вечна.