Глава 5. Белый шум.

"Снег согнул бамбук, Словно мир вокруг него Перевернулся." Мацуо Басё

Двадцать лет назад.

      Хождение стрелки на часах напоминало стук сломанной велосипедной подножки. Родное звучание. Далёкое-предалёкое, немного тихое. Было прохладно, поэтому ноги и руки запутались в первом (из трех лежащих рядом) одеяле. Посапывание из ближайших комнат, где спали все ребята, и запах пыльцы в воздухе подбрасывали больше умиротворённости. По квартире бродило утро; оно дотрагивалось до вещей, подсвечивая пыль, и отображало прошлое. Там, в углу стояли сахаристые лекарства и растворитель. Там, дальше, костыль и лук с порванной тетивой. Рука, во сне заброшенная на её плечо, напоминала о ночи и звездах. И пожалуй, главное, что подсолнечное сердце сияло и не болело вплоть до её пробуждения этим утром. А рубиновая глазница, хорошенько задетая камнем и разрезанная солнечным зайцем, принадлежала кому-то другому. И чесалась.       Очень неприятно кололось изнутри. Как семечки. От этого чувства в груди она и проснулась. С тяжёлой отдышкой приподнялась на локтях, огляделась. Рядом мирно посапывал Бенни, уткнувшись носом в наволочку подушки. Пришли они только под утро, практически сразу уснув, а до этого рассказывая истории, что накопились за год. Накопилось их достаточно, поэтому просидели они до шести. Голова болела от недосыпа. Мишель протерла глаза, села и задумалась, принявшись теребить рукав серого кардигана, который связала собственноручно. Просидела бы она так долго, будь её воля, однако сзади послышалось шуршание. Вскоре матрас рядом продавился.       —Доброе утро.—Бенни потянулся, а затем выключил гирлянду, что мигала на стене.       —Доброе. Ты как?       —Нормально, голова раскалывается только. Не страшно. А ты?       Мишель сложила пальцы в замок, хрустнув, затем подняла голову наверх, вдохнув глубже.       —Такое же ощущение.       Помолчали. Хождение стрелки на часах начало нервировать.       —Бенни.       —М?       Тот смотрел ей в спину. Черные волосы растекались по спине, словно ручейки. Она чувствовала его взгляд. И так было всегда. Забавно было в этом то, что стоило Эванс лишь повернуться, как Барт отводил взгляд, моментально переключаясь на что-то другое.       —Спасибо тебе. Прогулка получилась прекрасной. Мне так было хорошо сегодня.       Искренне. Совершенно чисто она признавалась ему в своих ощущениях. И была благодарна.       —Раз так, это наша не последняя прогулка. Рад, что понравилось.       Улыбнулся. Мишель встала с кровати, направляясь к двери. Перед выходом обернулась, посмотрев в глаза пареньку и отчеканила:       —Пойду позавтракаю.       —Иди-иди.       И вышла. Кухня распологалась в дальней части квартиры. До неё можно было дойти через коридор и гостиную, это дарило большее пространство. По совместительству кухня с гостиной были постоянным местом сбора всех проживающих там. Они объединялись вместе. Носки на ногах липнут к полу, когда та проходит через коридор. Кажется, кто-то пролил сладкий чай. Та морщится от неприятного ощущения, но идет дальше. На кухне во всю хозяйничает Бэлль. На кухонном островке расположились ароматные бутерброды.       —Мишель? Доброе утро...       Диалог начался крайне неловко. Конечно, их пропажа поздней ночью не осталась незамеченной.       —Доброе.       —Как ты себя чувствуешь?— Белль неловко вытерла руки об кружевной фартучек. Края его были голубыми, а само кружево белым. На ней он сидел мило и был к лицу.       —Всё хорошо. Прошу, Белль... Опережая все вопросы. У нас ничего не было. Всё. Опустим тему?       Та с облегчением выдохнула, кивнула. Мишель почувствовала раздражение в груди, будто кто-то отодвигал шторку с чем-то личным, уперто смотря туда, куда доступа она не давала. Колкое и очень неприятное чувство. В Белль её раздражало излишнее любопытство.       Эванс забралась на барный стул, руки разместила на столешнице. Вскоре на кухню и в гостиную подтянулись остальные. Аарон разместился за обеденным столом, расчитанным на четыре человека, сам опустил голову на столешницу. На нем были серые пижамные штаны и свободная синяя футболка. Темные волосы растрепаны. Глаза обведены отекшими ободками. Кажется, его разбудил Том.       Тот сидел на диване, закинув ногу на ногу, разговаривая с Бенни. Эванс отвернулась. Уставилась в одну точку, застыв.       Какая странная штука — наша память... По пути Бенни рассказывал о созвездиях. Сейчас в её памяти всплывает лишь запах травы, прохладный ветер, линия холмов и лай собаки. И вспоминается прежде всего остального — отчетливее некуда. Настолько, что кажется: протяни руку — и до всего можно дотронуться. Однако в пейзаже этом не было видно людей. Никого нет: ни Бенни, ни её. Куда они могли исчезнуть?... И почему такое происходит? Всё, что ей тогда представлялось важным: и он, и она, и её мир — всё куда-то подевалось. Сейчас она уже не могла вспомнить его лицо в свете луны. У неё остался лишь бездушный пейзаж.       Прошло десять минут. Она все так же смотрела в одну точку, беспрестанно перебирая в голове все события этого вечера. Спустя время ей удалось припомнить его черты, освещенные белым светом. Холодную руку, прямые и гладкие волосы, мягкая округлая мочка уха и под ней — точечка родинки, совершенно невзрачная кофта, которую он надевал с приходом прохлады, привычка задавать вопросы, всматриваясь в лицо собеседника, голос, который временами почему-то кажется дрожащим, с протянутыми гласными... Будто он разговаривает на вершине продуваемого всеми ветрами холма. Все эти черточки наслаиваются друг на друга — и вдруг, само по себе, вспоминается его лицо. Причем не как-нибудь, а в профиль. Может, потому, что она всегда ходила сбоку? Повернувшись к ней, он весело улыбается, слегка наклоняет голову и начинает говорить, вглядываясь в её глаза. Будто бы ищет скользящую по дну прозрачного источника рыбёшку.       Но чтобы вот так представить в памяти лицо Бенни, требуется время. И чем дальше — тем больше времени. Сначала, по возвращению в комнату, хватало пяти секунд, потом они превратились в десять, тридцать, в минуту... Время вытягивалось, словно тень на закате. Да, её память необратимо отдаляется от места, где был Бенни. Так же, как и от места, где находилась она сама. И только пейзаж — эта тропинка между домами, словно символическая сцена фильма, повторяясь снова и снова, — всплывает в памяти. Картинка продолжает настойчиво пинать одну и ту же точку её головы. Эй, очнись, я ещё здесь, вставай, вставай и ищи, ищи причину, почему я до сих пор ещё здесь. При каждом пинке голова гудит. Но и этот гул рано или поздно исчезнет, как и исчезло в конце концов всё остальное. Конечно, с возрастом её привлекали парни, что естественно. Но не для жизни Эванс. Всегда, что мать, что сестра приходили в ярость, когда та рассказывала про какие-либо чувства к мальчикам. Эмоции приравнивались к слабости. С самого детства. Чтобы предотвратить риск разнежиться и разместить все карты на стол, чувствовать запрещалось. Именно поэтому сейчас она подавляла и тушила в себе все самые тайные огни, в самых сокровенных уголках души. Ведь так будет лучше. Ведь будет?...       Но его чертовы руки на её спине.       Его чертовски горячее дыхание у виска.       Нет, она сошла с ума. Эванс больна. Давно и надолго. И ей было больно от слишком большого счастья.       Эванс спрыгивает со стула, идет к дивану. Обходит. В конце концов размещается в потертом кресле. Белль подтягивается к ним, ставит тарелку с бутербродами на журнальный столик, сама садится рядом с Бенни. Том встаёт со своего места. Кэтрин напряжена, она понимает, что тот клонит к важному разговору. Так было всегда. Здесь все были честны друг с другом, от этого, со временем, стали понимать без слов.       —Вчера вечером я расположился за барной стойкой, когда все разошлись. Краем глаза заметил движение рядом,— Том указал ладонью направление. — Это оказался мужчина средних лет, лицо его показалось мне знакомым, но вспомнить до сих пор не могу, где бы я мог его видеть. Тогда разговорились, оказывается, он слышал наше выступление. Пришел в восторг. Уж очень ему понравилось. Вот так, часок-другой и мне предложили сотрудничество. Естественно я заявил, что не являюсь лидером группы, что нужно все обсудить с вами. Но упускать шанс не хотел. Поэтому подписал один лист соглашения на посещение встречи в центре города.       Нам нужно будет явиться туда завтра утром. Будут ждать.       Аарон закурил первым. К нему подтянулись и Бенни с Мишель. Линолеум под ней испещрен следами диванных колесиков, стены, на метр облицованные белым кафелем, слепят, отражая солнечный свет. Она чувствует, что находится не в подходящей обстановке, в неподходящем месте и беседует на неподходящие темы. Без сомнения, тема ещё не закрыта. Мишель не сомневается, что рано или поздно ей это выйдет боком. Если не осознанием, то явным психическим содраганием. Поясница мерзнет, в позвоночник врезается подушка с орнаментом из пайеток. Недосып перешел в оцепенение. Она просто не в состоянии сдвинуться с места.       Это называется «подкрасться исподволь». Вроде бы, совсем не о том говорят и в то же время о чем же ещё? Эванс задирает голову, смотря на паренька, но видит лишь его повернутую голову в сторону окна и сизые струйки дыма. Пепел он стряхивает в тарелку из-под овсянки. Варварство, но все лучше, чем пачкать обивку дивана. Бенни затягивается жадно. Она же — обреченно.       Разговор перетекал из одного русла в другое, так пролетело три часа. Кэтрин, после слов Тома, на удивление спокойно заявила, что согласна с этим решением и принимает его. Завтра выезд из «Гнезда» состоится в шесть утра, а потому, все должны быть собраны без опозданий. Аарон, после разговора захватил с собой бутерброд и, ссылаясь на то, что он все понял, уехал в город за струнами. Нужно было поменять их на гитаре, прошлые стерлись. Кэтрин практически сразу скрылась в своей комнате, Белль принялась мыть посуду, а Бенни всё так же продолжал сидеть на диване и курить. Эванс встала, поправила края кардигана и направилась в комнату. Там она достала из сумки бутылёк. Синие таблетки бились о стенки стеклянной баночки, стоило лишь чуть поменять расположение руки. Та кладёт одну в рот и проглатывает, не запивая. Морщится. Горькие, зараза.       Отходит к окну, открывает. И вновь холодный ветер сносит листву с деревьев. Тучи над ними сгущаются с каждой минутой. Мишель просто стоит, не сводя глаз с неба. Вот-вот пойдет дождь. Дождливый день немного путает её планы. Уединенное место. Вслушивается в отзвуки птичьих голосов. Птицы парят совсем низко. Шум травы и деревьев, дымка в небе... Здесь она могла уйти в тень со своими проблемами.

***

      Капли долбили стекла окон, играя друг с другом на перегонки уже три часа. Они падали в лужи, разбиваясь на большее число капель, стоило лишь коснуться поверхности. Время близилось к вечеру. Начался он, к слову, с выкуренных сигарет. Бенни совсем терялся в счете того, сколько выкуривал сигарет, к примеру, в последние одиннадцать часов. Это давало приглушить нервы, однако срок действия не был слишком велик.       Зачастую (особенно поздней ночью), Бенни вспоминал слова своей нянечки в детском доме, её поднятую бровь и ехидно вздернутый уголок рта, что со временем так начал напоминать ему себя самого.       «Учись ждать и терпеть. Ничто иное не определяет человека так, как определяет его терпение, сы-нок.»       Время тянулось спокойно, он думал, так пройдет до утра. Но его мысли рассеялись, стоило домофону прозвенеть. Он увидел хрупкую фигуру Мишель, выскользнувшую из гостиной. Она опередила его на пути к домофону, открыв входную дверь. На пороге показалась Сибилла Глэсс.       —Привеет. — За считанные секунды рядом выростает толпа. Сибилла обнимает каждого, крепко сжав руками.       Вернувшись в гостиную, Белль с Мишель продолжили хозяйничать на кухне, ища по всему дому всевозможные вкусности, которые только были, а все остальные, включая Сибиллу, переместились на диван, начав играть в карты.       Из открытой форточки дул ветер, надувая тюль.       —Дождем пахнет. Прекрасно. Я чувствовала это ещё в автобусе, пока добиралась до вас. — Сибилла хлопнула ладонью по коленке.       —Видать, опыт не проходит, да? Если здесь долго живешь, начинаешь угадывать погоду по запаху, — сказал Том.       Уголки губ Бенни непроизвольно дрогнули. Он улыбнулся, переводя взгляд на свои руки.       Тем временем Белль принесла тарелку с виноградом, разместившись в кресле, рядом с ней, на полу, подложив подушку, разместилась и Мишель.       —Вот, сегодня днем виноградом на распродаже угостили. — Белль указала на чашку винограда. —Любишь виноград?       —Да.       <Сибилла улыбнулась, закинув ногу на ногу. Мишель достала верхнюю гроздь и протянула Бенни.       —Он мытый. Можно есть прямо так.       —Спасибо. Черт. Я так по вам всем скучала, вы не представляете.— Сибилла улыбнулась. Всемером сидели около пламени, и начинало казаться, что только они остались на окраине этого мира.       Далее в ход пошла и гитара. Аарон удачно заменил струны, теперь всё работало исправно. Все курили. Эванс рассказывала стихи, которые писала вместе с Мэтт, тоже курила. Пепел падал на поверхности стола и пола, но она этого не замечала.       Так и пролетал вечер. Потихоньку, ближе к поздней ночи, все начали расходиться по комнатам. В сон не клонило лишь Глэсс и Бенни. Они остались одни в гостиной.       —Раньше часто приходила сюда играть на гитаре. Когда хотелось побыть наедине с собой. Уютно, правда?       Сибилла вновь села на диван, но уже скрестила ноги.       —Ничего, если я немного подымлю?       —На здоровье, —ответил Бенни.       —Только это не могу никак бросить. — скривилась Сибилла и со вкусом затянулась. Бенни подумал: «Ну кто еще может так смачно курить?» Он ел одну за другой виноградины и складывал косточки и шкурки в жестяную банку, ставшую им пепельницей.       —Знаешь, после того, как я покинула город, была уверена, что не вернусь. Даже с учетом того, что мы виделись единожды с Мэтт и Мишель. Лишь в Аризоне.       —Единожды? Но все наши с Белль доводы, этот год, сводились к мертвой точке, что вы не виделись вообще. Вы не могли пересечься. Ты ухала в тот день за ними сразу же. И не задерживаясь в Аризоне, где они взяли лишь папку с документами, уже поехали в Неваду. — он свел брови к переносице. Сибилла Глэсс являлась женщиной, что подарила компании свою квартиру, ставшую пристанищем для подростков. Местом безопасности. В дальшейшем и получила название «Гнездо». Тому она являлась крестной, а всем остальным приходилась, чуть ли не второй матерью. Тогда утром, когда Эвансы покинули квартиру, Сибилла пустилась в путь за ними. По её словам, ей тоже нужно было в Аризону. На самом же деле — чтобы подстраховать. Опасность для двух девушек была слишком велика, а она собственноручно взяла над ними "временную опеку". С её то связями. Их отец, на тот момент, находился совсем рядом. Ему и его людям, не составило бы и малейшего труда выследить двух сестёр. В Сиэтле, к слову, это получилось. Но не сразу, что стало неожиданностью для Бенни.       —Понимаешь,— та закинула уже левую ногу на правую, ибо затекли, продолжила. —Как только мы распрощались в Аризоне, девочки не выходили на связь три дня. Мне позвонили с совершенно незнакомого номера. На тот момент они уже находились в Сиэтле. Отсюда начинается грязь.       Последовал тяжелый вздох.       —Тогда Мэтт сообщила мне, что оставляет машину в Сиэтле и им срочным рейсом нужно лететь обратно. Мишель начали мучать приступы. Мало того, она буквально начала сходить с ума. В Аризону они вернулись. Мишель упекли в психбольницу. "На обследование", как заявили врачи. В тот момент отец еще не добрался до них. Но спустя два дня выяснилось, что никакое это не обследование.       Бенни потерялся. Мир вокруг него пошатнулся. Спустя столько времени, правда вскрылась для него, словно гнойная рана. Шесть чертовых месяцев он не мог выйти на связь с Мишель и Мэтт. Шесть месяцев. Этот долгий и тягучий ад, с каждым днем подталкивал к обрыву осознания, что они давно мертвы.       —Что это значит?       Сибилла впилась взглядом сначала в побледневшего Бенни, затем на циферблат наручных часов. Время близилось к трем ночи.       —А что было потом, я поведую тебе завтра, мой дорогой друг. Извини, мне нужно выпить таблетки. После них я не соображаю. Время поджимает.       Бенни лишь кивнул, натянул уважительную улыбочку. Глэсс удалилась в отведенную комнату, что освободила Бэлль. Сама девушка переместилась к Кэтрин.       Он всё сидел. Всё думал. Мысли клубились в голове, словно рой назойливых мух со своим жужжанием. Он не верил своим ушам. Ему хотелось кричать , ведь все опасения подтверждались. Лишь только они отбросили все условности и позволили себе быть счастливыми, как вновь всплывала едкая правда. От прошлого не избавиться. Но он был намерен попытаться. Только вот не расчитал траекторию. Удар под дых прилетел к нему быстро. Оставалось только гадать, что произошло тогда, во все месяцы её отсутствия. Что пережила и несла за собой эта девочка.       Наконец пересилив себя и встав с дивана, он отправился в их совместную комнату. Там горел лишь ночник. Задернутые шторы, тихое дыхание. Мишель уже спала, по плечи утонув в одеяле. Он подошел ближе, нависая над ней. Дыхание участилось. У него скрутило живот, легкие стали тяжелыми. Сердце начало биться отчаянно сильно. Неведомая сила заставила потянутся к девчонке, что занимала его мысли всё последнее время. Он не удержался, и совсем невесомым движением коснулся её волос.       Черт. Как же странно. Всю свою жизнь прячась в масках, сейчас он не понимал, что с ним происходит. Когда он успел так прикипеть к месту и людям, где сейчас находится. Сменив столько городов, он пришел к выводу, что они живут в памяти картинками. Мы невольно кадрируем мгновения, храним их мысленным фотоальбомом, который пахнет соленым бризом, трепетными прикосновениями, увядающими тюльпанами или, быть может, пожелтевшими газетами. Картинку Шарлотта, которую зафиксировала его память, воспроизводил душистую выпечку, движение на узких улочках, сероватые домики, бар, сцену, Американскую голубую вербену, их квартиру и проживающих в ней людей...       Эванс вздрогнула от внезапного прикосновения прохладных пальцев, к её виску.       —Бенни, всё хорошо?       Он хранил эти отпечатки памяти в сейфе, боясь, что кто-то вновь украдет его счастье, разрушит построенное и близкое его сердцу.       —Бенни?...       —Да.       Он отдернул руку, резко развернулся и направился к своей кровати.       —Спи. Спокойно спи.