Ирония

В уютном кожаном кресле. Оно немного скрипит под моим весом, каждый раз, когда я хочу закинуть ногу на ногу. Менестрели дня говорят что-то о поэтике и потетике, а я курю предложенную сигару немного. С бокалом янтарного виски, что меня старше, но традиционно его всегда здесь подают, будто не за десятки тысяч долларов на торгах покупают. От тишины шума раз в две минуты виски в тисках нарывают. Никогда при нас не стать народу оголтелой наковальней. По ней всегда бьет молот, а самый трезвенник из нас, моча усы, пьет кофе молотый. А нам мочат умы этих песком из золота.  Я наблюдаю за шумным пиршеством, иногда прикладываясь в свертку с морской солью, как чумной доктор к благовонным травам. Такой себе пир во время чумы, где Дэнни «денди» наш автократор. А нос нарывает противной болью от этого пара. Мои друзья, успешные, респектабельные и востребованные люди, резвились, как птенцы в гнезде, двое явно из его упали. Не по пизде, так отхуячены везде. И щебетали о своих победах, словно о добыче, играя в пул. Рассуждали, как один из них чуть не словил пулю на днях в потьмах. Блеф и гул. Каждый из них был или миллионнером, или плейбоем, или просто филантропом. Для них безвозмездно сошедшая с золотых небес до рядового обывателя альтруистическая жила - что-то, вроде, развлечения. Чисто мерка на вес. Иногда молчание дороже. Да и весит больше.  Я слушал, не вмешиваясь, созерцая их сияющие лица, иронически думая, как же приятно быть не в центре внимания, но при этом всегда ожидаемым. Дэнни, кстати, исполнилось тридцать. А меня никогда не зовут, когда сидит вся наша компания. Мы редко собираемся вместе, но всегда отдельно, строго по интересам. А я без интереса, так, всегда с краю. Но меня, удивительно, все, конечно, ждут и встречают. Я презираю банальности, обыденность, фальшь и вижу мир сквозь призму цинизма, и моя улыбка – это скорее гримаса презрения, чем выражение радости. Такова блажь за авантаж моей ревматической харизмы.  Когда они утомляются от собственных похвальб, они вспоминают обо мне. А я везде и нигде. Я их слушаю, но демонстративно делаю вид, что нет. Таков закон. Такова плата за Неверленд. "Эй, Ром, что ты думаешь об этом?", спросит кто-нибудь, похлопывая меня по плечу. Ему интересно мое мнение? Вряд ли. Его удивит, если я ничего не скажу. И я, не торопясь, с усмешкой на лице, выдам им свою мрачную истину. Они будут слушать, затаив дыхание, будто я единственный в своем роде эскапист и далеко не диванный критик, но в кретинизме, пожалуй, эксперт. И потому, что знают, что у меня всегда найдется нечто в ответ. Прямо не относящееся к полемике, но на прямую ее касающееся, острое и неуловимо глубокое, что заставит их задуматься о своей незначительности.  Я – человек слова. Не в том смысле, что я обещаю и держу слово, хотя и это тоже верно. Непознана людской глупости скверна. Да и у меня нрав скверный. Я – человек слова как оружия. Мой язык острый, как специи, не то, что халапеньо в пицце, и меткий, как Ворошиловский стрелок, защищая свою мизантропскую справедливость. Такая тактическая терция за пару сестерциев. На самом деле за бокал нал, если мирски спекулировать на традициях Греции. И дух не стремится к мирным переговорам, у меня танец лезвий и мечей переплетаются в объятиях слова, я, увы, предпочитаю продолжительное ведение войны. Я – мастер сатиры, я – король сарказма. Я – творец боли, но только словесной. Иногда даже я спрашиваю себя: зачем? Бестолку. Зачем мне это? Зачем тратить время на бремя, в которое не верю? Ответ прост: я не могу иначе. Это моя природа и в какой-то мере задача. Всегда приятно получить то, за что платят, за что, что умеешь, то, что приносит безыдейному гению деньги. Я – ядовит и тенелюбив, если речь идет о социуме и морали. Таких, как я, среди мажоров, называют маргинальными. Я – человек, который живет только для того, чтобы остроумно и язвительно говорить правду в лицо. Потому что могу. Не хочу, но умею. Обручен с Лилит - на мизинце ее кольцо. Наверное, так выглядит классический театр теней и лицемерие в игре света и тени. Я - человек парадокса с рвением Нокса. И виски, кстати, шотландский. Я никому не нужен, пока у них есть другие. Более яркие и активные, слепоглухонемые, но как только ощущение своей неуязвимости у них пропадает, я в момент становлюсь тем, к кому приникают. Как к рыбе в аквариуме. Жаль, не Титаник. Они обращаются за советом, пока тешат эго горловым минетом, за поддержкой, допустим, я сдержан, за утверждением в собственной значимости. Но это уже ассонансы. Потому, что в голове синтепон и вата, а реальность простовата. В этом ирония судьбы. С легким, кстати, паром.  Я не стремлюсь к вниманию, я его отталкиваю сознательно. Но в этом отталкивании и скрывается моя сила, моя неуловимая привлекательность. Ведь именно за тем, что недоступно, и гоняются люди. И в моей недоступности и скромной надменности лежит моя истиннная величественность. Лучше уж просто не будет, чем чертог разума, что ведет в чертог святости. Так что будьте уверены, дорогие мои друзья, хотя паче сказать - собутыльники, я не тороплюсь. Мне нравится эта галиматья в нашем прокуренном могильнике. Я знаю свою цену и то, что однажды, на одном из таких фуршетов, возможно под мостом за разговором с лютеранином, он тоже, кстати сноб, я буду там, где меня ждут.  А пока я просто сижу в своем кресле. С бокалом виски. Виски уже не давит, сосуды расширились. И улыбаюсь. Я не издеваюсь. Но что может быть приятнее, чем быть тем, кого никуда не зовут, зато все ждут?