Злословие

Я злословна. Прабабка говорила, что у меня глаз дурной и воля, как ни пожелаю чего дурного - на человека неприятности, как конфети сыпятся из новодней хлопушки. Праздник несет чудеса и подарки, а кому-то и пиздюли - пряники. Сама я это бумерангом называю, потому что не за что обижать добрых людей, хотя и куда более приятно, чем злых.  Есть в моем окружении человек, который своим «хорошим» причинил только дурного больше, прикрывая это мишурой под конфитюр. Так себе праздник, на самом деле, тандава рождает сор. Создание, охранение, разрушение. И он празднует себя так же, как я Кали-Югу. Сюр. Я к сердцу близко не принимаю, просто методично вырезаю из него ложкой что-то похожее анатомически на жопу, но, в целом, продавец игрушек готов со мной поспорить, что это и есть Кор. Всегда надоедает однообразие и единообразие, черный список становится красной книгой, а контакты планомерно перестают сохраняться в «облаке», места нет, надо удалить что-то. А лучше кого-то. Слишком много занимает памяти. А память у меня, увы, хорошая до плохого. Так и от симпатии до полного отвращения путь поступательный по касательной, весьма показательный. Зима прошла, как говорится, если трупы не появляются по весне, как подснежники, то время болезней и температуры все равно минуло, весна минует, но я уже не чувствую себя дурой, хотя стала всего на пару месяцев старше. Я смирилась, что мое отражение в зеркале и то, как видят меня люди не соответствует друг другу. Я выросла, но только по паспорту. Я выросла, но все дружно плевали на это. Я выросла, но так и остался ребенок внутри где-то между надеждой и безнадегой. Меня нечасто, как прочих детей, возили на лето в бабушке - я у нее жила все время. Хуй знает, что хуже. Каждый день отповеди или заповеди «не вреди ближнему своему», хотя такая-то вообще есть?… Я мысленно пожелала ему сдохнуть, нежно улыбаясь в притворной радости за чужой успех, похлопывая мерно ладонью о тыльную сторону руки. Ведь таким покровительствует Видельфорта. Аплодисменты на похоронный марш. Слова вставали поперек, будто два всунутых пальца, призывая извергнуть и отторгнуть любой одобрительный помысел.  Выблевать.  Я должна была радоваться за него, и все вокруг так и предполагали. Но правда была совсем иной. Единственное, с чем ему повезло, это с тем, что ему феерически везет. Все. Более ни с чем. Тем более, ни с кем. И нет, я не плохой друг, просто говорю правду. Нужна она или нет. Человек - может, но мне говорят обратное, будто я не больна тяжелым недугом видеть всю правду заранее. Хотя… По гороскопу за этот месяц передавали, что новые люди стучатся в мою жизнь, но то ли я не гостеприимная хозяйка, то ли они заблудились по дороге. А может и просто глухая… Слепая. Мне надоело находиться в тени, узником сумрака неузнанного безымянного героя, быть той, которая никогда не плачет, как бы не было больно, той, которая никогда не хвалится, ибо ее не хвалят, она якобы знает о своих заслугах, той, которую вспоминают только тогда, когда вообще вспоминают.  И не сладок тoт caмый мoмeнт, кoгдa cтoишь пepeд чeлoвeкoм и пoнимaeшь, чтo этo – кoнeц, но не испытываешь ничего. Я видела, как его улыбка медленно угасала, трансформируясь в гримасу боли и сплошного непонимания, что не так. Я предатель? Нет. Предатель тот, кто в самый неожиданный момент оставляет и втыкает нож в спину. А я - предприниматель: я предупреждаю перед этим.  Он отошел на шаг, словно от меня веяло чем-то сродни костра, на котором сжигали ведьм. Точно, он же читал «Молот» недавно, шутя, что я его околдую и отрежу член. А я просто перегорела. Вот и воняет горелым. А член, упаси боже, у кастрированных евреев будет считаться больше достоинством неналичия, чем наоборот. Да он, максимум, гой. Он молча смотрел на меня, его глаза искали ответы, но я не могла дать ему ничего, кроме наряженной, выхолощенной правды, которая стала ему в миг гораздо неприятнее самой паршивой и скорослепленной лжи, в которую ему хотелось бы верить. Эта правда в один момент стала той наковальней, о которую в щепу разлетелась рукоять молота во имя Молоха. Да и монеты с улицы не поднимают. — Нам стоит поговорить… Об этом. Мы решим это… вместе. В чужих глазах не видно ни надежды, ни веры, ни любви. А в моих ни любви, ни тоски, ни жалости. Ничего из того, что планомерно отмирает, пока розы подобно сохнут и одновременно гниют в стоялой воде. Только свое отражение. Ему нужно это. Мне нет. Там не проносятся кофейно-шоколадные терпкие вocпoминaния, мoмeнты, ни единой искры улыбки, которую не выбить так же, как и искры из незаправленной зажигалки со сломаным колесом. Он подался на объятия, но я лишь усмехнулась, ударившись плечом об стену.  — Мне не о чем с тобой разговаривать. Нет никаких «нас». Есть я. Есть ты, который любит только себя.  Мне сочувствовали, поддерживали, предрекали примерение, так как не знали сути, я выученно улыбалась, как по нажатию кнопки на садняшем плече. Ведь он умер. Самое смешное, смерть была далека от желанной и легкой. Для меня он морально разложился, смрадом окуривая комнату, как и для многих, увидевших его истинное лицо. Потому что после этого он произнес: я всегда все делаю лучше! И я не скажу, что устала висеть на трубке телефона. И он не скажет, что устал - поздно затевать скандал. Любовь невозможно заслужить. Сколько бы не был, а даже и не был красивым, нежным, заботливым, постоянно рядом на словах, мнимая поддержка и понимание. Этого всего нет. Это желание обратной пропорции, где человек проецирует это на себя. Можно бесконечно предлагать свою помощь, напоминать о себе, или же - наоборот, пытаться не быть навязчивой и держать дистанцию, показывая как гордый нрав, так и симпатию. Но любовь так не вызвать. Она  случается сама. Она либо есть, либо её нет. Либо в узел кишки заворачиваются, и одна улыбка человека тут же провоцирует собственную, либо, как не изъебись не прыгнешь выше «молодца, спасибо». На этом все. Тут нет никаких формул, способов для достижения цели. Нет правил поведения. Придётся смириться с тем, что либо у человека ёкнуло там, где-то под кожей, за ребрами, либо нет. Заслужить можно все - доверие, уважение, признание. Но не любовь. Даже вопреки желанию. Ромка хищно улыбнулся моему знакомому, он лютеранин, когда почуял странный намахнувший запах табака, занимая уступленное проигранное место. Я сигареты не курю. Да и не курю в принципе. Говорю так, для вида, максимум, за компанию, зато духи с нотами табака и апельсина каждый раз приковывают заинтересованный острый нюх. Тот опаздывает, не изменяя привычке.  Он никогда со мной не сидел, но теперь рядом было пусто, и я не рассчитывала, что он водрузит рюкзак на стол, вопреки тому, что его компания находилась в другом месте аудитории. Я решила подвинуться к окну, чтобы ему не пришлось крутиться со стулом и перелезать. Ромке почему-то он очень нравился. С черным шарфом на шее, в сером пальто, в черной водолазке слегка не по фигуре и забавным хвостиком из светлых волос, в которых застрял табак. Привычка сигарету держать за ухом даже на парах. Заумный, но не вычурный до кичливости этим, где-то пурпурный в витееватых мыслях, напоминающих паутину, с заразительной речевой привычкой и запоминающейся манерой обращения к конкретным лицам, пацифист с мятежным нравом. На Ромку похож, не на меня. — Выглядишь великолепно, — улыбнулся Лев, сверкнув голубыми глазами. — Поздравляю. — С чем?.. — С тем, что ты раз и навсегда показала, что тебя не стоит недооценивать, — он явно каким-то образом слышал, хотя я проверила коридор на наличие людей глазами и в груди ничего не екнуло. Вышли вместе, зашли порознь. — Жизнь ведь становится немного проще и интересней, когда ты перестаешь пытаться доказать людям и ситуациям, кто ты и чего ты стоишь, а они это понимают, принимают и расценивают неотъемлемость данности, а ты ставишь на место не открывая рта. Люди это чувствуют инстинктивно. — Как я ненавижу этого человека. Мечтаю, чтобы его разбил геморрой. — Удивлю, не ты одна желаешь ему этого мнимого недуга, но был бы он мнимым, если бы его не было на самом деле. — Значит, пожелаю, чтобы у него отсох член. — Не хочу тебя расстраивать, но он все же еврей. — Даже примирение не предречешь? — Ты путаешь меня с гадалкой.  — Остальным не мешало. — Саванарола был один, а еретиков много. Слышат краем уха. Видят краем глаза.  — Додумывают остатком своего мозга.  — Погляди на себя, каждый хочет тебя сейчас поддержать, даже и на словах и от глупости непонимание, и это неубиваемо. Хотя не знают ничего. Его-то никто не поддерживает, его и вовсе нет. Действительно он вышел, когда увидел, что Лев занял место подле меня и завел диалог. Багровый, разгоряченный, как усталый моргающий проектор и смурной, будто из него выжали остатки самообладания. Похож на бергамот. Про него не пиздели. Все шепотки были обо мне. Несколько десятков пар глаз, вдвое меньше ртов. — Да и с чего бы такая резкая тяга к социальной справедливости? — Ты очень прямая и честная, это подкупает. Люди, в большинстве своем, в той или иной, степени - идиоты, но не все. А тот, кто ненадёжен в одном, тот ненадёжен во всём. Ни разу не встречал исключения. — Ты, как всегда, очень деликатен. — Будто сама так не считаешь. Переплачиваешь. — Считаю, что нет ничего утомительнее, чем присутствовать при том, как человек демонстрирует свой ум. В особенности если ума нет и гордиться нечем. Но Ремарка не люблю… — А он любит. И даже, наверное, не считает главных героев алкоголиками. — Всегда такой внимательный и любишь слушать чужие диалоги?  У нас с месяца полтора назад, точно, была такая полемика. Лев тогда несколько вклинился с подозрительно в масть тезисом: «Клубника в шоколаде и гранат в шоколаде — нахуй. Тебе нужна жизнь в шоколаде. С фруктами и ягодами разберёмся позже». Почему-то в голову даже не закралось это окончание глагола. Какое «мы» между теми, кто сначала друг друга ненавидят, а после пьют его пиво под расстройство от зачета? Он пил светлое. Мне по душе больше было темное. Мы обменялись банками и номерами телефонов. — Обращать внимание на детали привлекательно, плюс, ты обращаешь внимание своими словами. — Например? — Говоришь, что не любишь Ремарка, но при этом цитируешь не только сейчас, но и в полемике на паре по психологии. Раскаяние ведь, в своей сути, действительно анекдотично и являет собой самую бесполезную вещь на свете, а если уж оно беспочвенно... Жизнь не имела в виду сделать нас совершенными. Тому, кто совершенен, место в музее. — Не все ли равно? — А было бы все равно, пытался бы улыбку вызвать? Или в гляделки играть? — Нет. Наверное... Не знаю, что у тебя на уме. — Ничего такого. — За «ничего» обычно скрывается «нечто». Либо договаривай, либо замолчи. Странно, раньше я воспринимала Льва как врага, что мешало лишний раз обратиться, имя всуе не называла, как некое таинство, но никогда не испытывала как к нему, ко Льву отвращение и ненависти, потом и вовсе это сошло на нет, и парень тихо вызывал радость за успехи, пока теперь оказался единственным, кто понимает мою настоящую природу. Давно не было столь комфортного ощущения общения и одновременно молчания в паузе, когда понимаешь, что можешь сказать человеку то, что никогда раньше не произнес вслух бы совсем. Я просто улыбалась. Без иронии или ухмылки в ответ. От его ернического тона с интонационными паузами у меня всегда возникало лишь два желания, и оба одновременно: душить, пока он не посинеет, и тепло аплодировать, восхищаясь. — Самодостаточность и гордость - не высокомерие. Поверь, как не пытайся скрыть свою натуру, человек ты хороший и отзывчивый. — Напомнить, что мы с тобой нормально общались за два года, раза три от силы… — Семь. Но мне и с первого раз хватило понять это. Как и то, что ты молчишь не сохраняя точный вид, а молчишь, чтобы не послать их всех нахуй. У него только во взгляде больше смысла, чем у других в тысячи слов. Потому, все, что когда-то безжалостно меня убивало, теперь боится при встрече смотреть в глаза. Я боюсь смотреть на себя в его отражении. — Лучше хуёвый финал, чем бесконечная хуйня, как по мне. — По тебе хоть меряй.  — Не держи за дуру. — Хочу за руку и ловить на слове.