Лев

Мне нужен бензин. Белые ночи светлы, но мне не хватает озарения и объятий пламенем. Ведь сегодня обыденно встанет солнце, я проснусь с утра, непонятно где, непонятно с кем, с одной лишь мыслью: все с начала. Спустив за ночь все то, что заработала за год. Новый год в безнравственности безденежья - отличный план. Как встретишь, так и проведаешь. Открываю глаза - рядом лежит Лев. Неожиданно. Бесшумно, не нарушая мой сон. Читает Лозинского или Радзинского, спросонья непонятно, деловито покручивая в руках закладку. Я делаю из оберток шоколада. Тут был натс с фисташкой. Значит, первый. Мы оба одетые - мысли иной и не возникало и между нами, кроме меньше, чем ничего - наполовину бутылка кьянти. То ли полная, то ли пустая, мы реалисты, не отрицающие не того, не другого, ну, может, расходимся в роялизме и лоялизме. Все всегда начиналось с ничего, ничем и заканчивалось, а то, что в промежутке, была буря эмоций, уже не имеет значения. Тонна, неважно, ненависти или нежности. И гуляющий сквозняк между нами. Пришла в себя, а там нет никого. Я не помню, как я заснула, помню, что его плечо пахло, как и его волосы - смесью табака и ладана. Тошно, но привычно, и речь его на отповедь похожа - басистая, глубокая, хоть тонально и ровная. Что-то вещал мне про «Триумф духа», про людей с желтыми звездами на одежде, которые были отправлены в концлагеря в Польше. И мне с ним себя не хватает, что же будет, когда он уйдет? В моей жизни, полнокровной, как болото, но не столь пахучей, мало было таких людей, которых я слушаю, даже зная то, о чем они говорят. Чтобы прожить эту ебучую осень и ещё парочку столетий. Лев - исключение. Он, конечно, не подарок. Не для детей такие конфеты: терпкий, надменный, резкий, как будто в его мозгах вечная гроза поверх инея, постоянный вечный двигатель идеи реальности, где сплетаются ветхозаветный и ветрувианский бессознательного, хотя человек сознательный, но с неуловимой иронией и тем уникальным качествам, которое я назвал бы "лютеранством". Черт знает, почему. Внешняя вежливость и спокойствие с сероводородным сердцем, вот-вот рванет. Не знаю, к какой церкви он принадлежит, но в его словах и действиях чувствовалась та неумолимая принципиальность, что не могла не задевать за живое. Как будто он видел сквозь меня и говорил не со мной, а с тем, кто я есть на самом деле. Между тоской по прошлому, беспокойством о будущем и безразличием к настоящему. — Доброе утро? — Уже день. — И как давно? — Минуты две как, — сказал он, заводя руки за голову, потягиваясь. Он не ныл об отлежанном плече, лениво прочесывая мои волосы на затылке. Он замолчал, откинувшись на спинку дивана, рассматривая меня, как какое-нибудь недоразвитое существо, которое нужно терпеливо учить правде жизни. Иногда хочется быть красивой и тупой. Тогда бы не пришлось испытывать когнитивный диссонанс от окружающей действительности. Да что там, я б тупо таких слов бы не знала. От прадеда пахло ромашкой и мятой — Я пахну бензиновым синим огнем и невыплаканными слезами на надорванных голосовых связках. Он сосредоточен на самосовершенствовании, а не на самоутверждении. Я же не на самоповреждении, но не саморазложении, возможно с толикой внушения, с Толиком в сокрушении, вскрываясь карточным тузом до возгорания. Спонтанного, какой не бываю, болью от паранормального. Да и мы пара слов в одном предложении не нормальная. Я ничего не говорила. Что было в его словах? Что-то было, но не могла я понять это. И только я хотела что-то сказать, как зубы цепляли кончик языка. Странно. Столько о нем слышала плохого. Отвратительного, даже... Лев улыбается. Как маньяк. Или влюбленный. Что, в общем-то, одно и то же. Разница лишь в безопасности спонтанного сонного поцелуя и тепле пальцев на моем плече. Был друг. Без имени, без истории, без четко очерченной судьбы. Он был едва уловимым шепотом в пустоте черепной коробки, маэстро дилентатизма, с дыркой в голове, чтобы в нее пожрать. Не более. Его существование в моей жизни напоминало тусклое свечение забытой звезды – не яркое, но дающее слабый, почти неуловимый свет. Как с лампочкой сравнивать солнце. Он был тем фоном, на котором вырисовывались более яркие, более значимые события, но при этом он был. Иногда в них участвовал, но так, серо. Я привыкшая делить мир на черное и белое, этой серости не замечала, да и никогда не думала, что трусливый идиот, любящий белый шоколад, найдет в себе силы быть первым. Его отсутствие — это отсутствие тепла. Механическое, привычное. Лампа же тоже нагревается перед тем, как лопнуть и перегореть. И после останется только горячий обод. Я совершала своё утреннее молебствие, состоявшее в том, что я посылала к черту каждую вещь, попадавшуюся мне под руку. Зато на латыни. Заманчиво, как самовыпил. Мне было скучно на первом курсе, да и хуй с ним. Повенчалась с Цезарем. Бог свидетель. Хорошо бы обладать мне тогда вздорным характером и сваливать вину на парады планет, погоду, на третье лицо, на неудавшееся предприятие, тогда несносное бремя досады своей тряпичности тяготело бы на мне лишь вполовину. А я, увы, слишком ясно понимаю, что вся вина во мне самой, — впрочем, какая там вина, всё равно, во мне самой источник всяческих мучений и психических болячек. Сифон ведь от любви только, остальное от нервов. Тревожные мысли обычно же врут, маниакально искажая действительность. А потом появился Лев. И странное дело: он, знакомый, приятель, тот, кто изначально воспринимался как «просто кто-то» где-то между мной и ним, сдвинул безымянного друга с пьедестала, на который тот был поставлен лишь силой моего бессознательного одиночества и собственным эго. Лев стал ближе. Гораздо ближе. Подсел однажды, выгнав того, да и остался. Его слова, даже обыденные, простые, пронизывались теплом. Они были как солнечные лучи, медленно, но верно, размораживающие застывшие участки моей души. Что за самоотверженное стремление вынуть из лужи, отмыть, причесать и вернуть на путь истинный то, что лучше было бы там же и оставалось? Может быть, дело в контрасте? В резком переходе от холодного безмолвия безликого друга к теплому голосу Льва. Или, быть может, это не в самих словах дело, а в том, кто их произносит, в их значении. Он ведь, как я. Только лучше. Я закопала в себе желание каких-то диалоговых контактов, потому что, наблюдая за тем, как тонут слова в незаинтересованности, я пришла к заключению, что они лишь громкий шорох в пустоте. Однажды, в зале, где звёзды пересекались с вечностью, я видела, как слова замирали на губах. Они боялись произнесения, словно знали, что из могильного покрова забывчивости их не воскресить. Множество раз я старательно выхватывала из глубин интеллекта мысли, которые, казалось, могли бы спровоцировать бурю среди равнодушного моря. Я хранила их у себя, как отшельник драгоценные камни, но со временем они покрылись пылью, утратили свой блеск и стали тихими ямами, куда уносились незаконченные предложения и разговорные фрагменты. Значимость моего мнения укрыта в лоскутном одеяле универсальной апатии. Здесь, в лабиринте собственных размышлений, каждое слово превращается в пыль, а само существование слов становится нейтральным – только сотрясание воздуха. Они никогда не обретут парадигму, не достигнут размеров, способных сдвинуть что-то в зыбком мире публичности. Когда-то в моей голове реально бушевали мысли, как ураган, разбивая пыльное спокойствие; они носили в себе искорки гениальности, но столь же часто шептали бред, как старый, рассыпающийся на кусочки граммофон. Эти идеи, как недоразумения, забылись, их не взять в плен – они разлетелись, словно перья во время сильного ветра, и исчезли в незапамятные дали. Может, я и не готова была их высказать, может, они так и остались бы лишь призраками, бродящими по необъятным просторам сознания. Но однажды, в тихие вечера, когда небо уставало от звёзд, и луна смотрела с высоты, мне всё же казалось, что словами можно создать мост между существами. И пусть он развалится на глазах, пусть за ним останется лишь пустота, но этот миг касания с другим миром был бы столь ярким, что стоило бы потратить на него жизнь. Теперь же я остаюсь тут – в собственном коконе, где нет ни диалога, ни звуков. Я закопала свои желания глубоко, пытаясь найти тишину, где лишь осознанное молчание становится самым убедительным свидетельством. Они не должны всплыть на поверхность, не должны снова увидеть свет. В этом мрачном самосознании, где каждое движение – это уже шаг назад, я осознаю, что среди этого мрака самопредательства остаётся лишь гора невыраженных слов – единственное наследие, которое никто и никогда не узнает. — Я думаю, — робко произнесла я. что мир — только усмешка, что теплится на устах повешенного. — А мы расхристанны наголо и распяты. Думаешь, нас повесят? — Вешают за что-то обычно, — засмеялась я. — Нас бы сожгли. Языческий атеистический божок по убеждению, идолопоклонный атеист по ситуации. — Тогда бы нас просто распяли и назвали «Кровавым орлом». Даже не повесили бы, а подвесили. — Тем веселее. Ты — плеяда социумо ориентированных решений, россыпь ценностных поступков, синтезированных определенной нормой, среднее медианное собственных выборов, которые ты или совершаешь, или не совершаешь. — Мы сам себе пастор. — И ты, словно церковь в воскресенье, манишь, желаешь, чтобы в тебя вошли? И я забывала все сказанные в адрес него слова и не могла отвести взгляд от его глаз цвета небесной сладкой ваты, так и текут вязкие слюни. Зло доброкачественно опухолью кистенеет его синее глубокое марево. Мои ребра сами собой расходятся, демонстрируя содержимое. Он говорил довольно много и уверенно, как полемист по натуре, его голос был низким, бархатным, будто окутанный легкой дымкой. Как шоколад с ромом, что отдает на языке, уж точнее. Каждый звук, каждый слог, каждый вздох – это была музыка, ласкающая мои нежные ушки. А у меня шоколад в роме тонет. Вот и вся разница. Лев, почувствовав мою немоту даже меньше, чем спустя три минуты, посмеялся, протяжно и глубоко. — А ты, что думаешь? — Я с тобой согласна. — На самом деле? — Не знаю, — честно ответила я. — Чуешь? — Что такое? — Прошлым запахло. Сначала я ничего не чувствую, не слышу, многие мои воспоминания в крионе, но вдруг в воздухе ярко запахло августовским вечером 2016 года. — Реально… странно. — Это реакция мозга на проецирование представления. В методике обучения - это характерный яркий образ на ассоциации, воспроизводимый в сознании без непосредственного воздействия предметов на органы чувств. И чем пахнет твое прошлое? —Землистый аромат крафтового пива на разлив, дым от сигарет Мальборо, не знаю, можно ли купить такие сейчас - белая пачка с листом конопли. Душный душистый запах сирени. «Опиум» Агаты Кристи. Не самое приятное прошлое на ум приходит. А твое? — Черным ноябрем с привкусом идеи о человекобожии, родившейся в Просвящение. Кьянти. Ахматовой с ее радостью об ушедшем. — Прямо, как сейчас. — Прошлого и будущего нет, есть только момент. Лев прохладным дыханием коснулся моей щеки. Он обнял меня. Теплее, чем словами. Не так, как принято обнимать друзей, а с какой-то жестокой нежностью. Его руки были сильными, как стальные тиски, но в то же время нежны, как ласка любовника. У него тонкие цепкие пальцы, что молоточками вбиваются в мои продрогшие кости, а сам он не теплый - горячий до того, что в скотче меньше будет градус по Цельсию. Он не отпускал меня. Я чувствовала как его приятный жар растекается с избытком тепла, искрится по моему телу, как короткое замыкание в кабинете физики пару лет назад, на том столе не только приборы раскладывали. Неожиданно и очень слабо сердце пропустило удар, больно стукнувшись о клеть ребер. Я удивленно моргнула. Оно давно лежало в ларце из слоновой кости, давно замерло. А сейчас громыхнула, как колокол в воспетом Соборе Гюго. Я с тревогой и неохотой, но с огромным интересом начала прислушиваться к этому новому ритму, который вдруг зазвучал в моей душе. Губы разомкнулись в странной улыбке. У него странно изнеженный влюбленный взгляд, точно он так смотрит не на мою тупую осознанность, а на прекрасного Давида. — Выпьем? На брудершафт. — Целоваться будем? — Будем.