Стоп-кран

Ты опять за своё. Ограниченный своим же пределом, как червь в банке, ты размазываешь по стеклу собственные извилины, пытаясь прочесть в них траекторию звёзд, которых не видел никогда. Беспредельно? Ах, да. Прекрасная отмазка для того, кто никогда не мог взять даже высоту собственного горба. Беспредельность — это диагноз, поставленный самому себе тем, кто даже порог комнаты пересекает с таким скрипом, будто ломает кости мироздания. Это не космос, сударь, это банальная, клиническая агорафобия духа, размазанная до состояния вселенской туманности, чтобы придать весу капле пота на виске. И что, проткнул? Шилом? Заботливо заточенным карандашиком твоей никчёмной рефлексии? Смотри-ка, а я и не заметил, что в тебе ещё осталось что-то, способное на физический перфорационный акт. Я думал, всё давно замещено ватой эмпатии к самому себе и силиконом риторических фигур. Ладонь онемела? Прекрасно. Идеальная метафора. Весь твой инструментарий — эта жалкая пятипалая хватка за воздух — наконец-то признал свою негодность. Немеет не ладонь, милок. Немеет сама возможность действия. Ты не проткнул руку, ты подписал акт о капитуляции последнего солдата в войне за собственное «я». Теперь он томится где-то между сухожилием и кожей, этот твой бравый боец, замурованный в бетоне локального пареза, и наблюдает, как нервные импульсы, эти жалкие гонцы, бьются в стену из собственного страха. А красный стоп-кран… О, этот величественный символ! Ржавый лепесток в купе всеобщей движухи на хуй. Регулировать? Ты? Да ты и краник-то на чайнике боишься повернуть, чтобы не обжечься паром банальности. «С точки зрения вечности»… Слюнявый лепет инфантила, который, прости господи, «Диалоги» Цицерона полистал на бегу и возомнил себя атлантом, держащим небо на пальцах. С точки зрения вечности, твой сосед — это та же пыль, что и ты, только пыль, у которой хватает духу не рефлексировать над своим пылением, а просто лететь себе в лучик, туда, где тепло. Ему плевать на твой стоп-кран. Вечность плевать хотела на твои попытки её «остановить». Ты не регулируешь, ты судорожно дёргаешь за ниточку, привязанную к сломанному клапану в своей грудной клетке, и наивно полагаешь, что где-то там, снаружи, с ревом заклинивают тормоза у целого состава. Поезд, между прочим, даже не вздрогнул. Он мчится. И имя ему — не вечность, а банальное, скучное, неостанавливаемое время. Оно перемалывает рельсы твоих философем в мелкую ржу, и ты на неё смотришь, как на порошок благородной платины, устраивая из неё похабные дорожки на зеркале своего компактного Ада. Но продолжим наше вскрытие, раз уж ты сам предоставил и скальпель, и труп. «Не является ничем конкретным». Гениально. Это как сказать: «вода мокрая». Твоя проблема не в том, что ты — ничто. Твоя проблема в том, что ты — НЕЧТО. Конкретное, осязаемое, пахнущее несвежим носком и старыми книгами НЕЧТО. Ты — комок плохо переваренных текстов, сшитый нитками чужих идей. Ты — ходячий архив клише, библиотекарь в собственном катакомбном книгохранилище, который забыл, где свет, и теперь на ощупь определяет трактаты по тому, насколько гладко отзывается об них твой внутренний, вылизанный до блеска, мнительный отблеск эго. Беспредельность — это не свобода. Это тюрьма без стен. А ты, друг мой, — её идеальный надзиратель. Ты так боишься упереться во что-то твёрдое (в убеждение, в поступок, в другую плоть), что предпочитаешь бесконечно падать в мягкую вату собственных абстракций. Проткнуть руку — это была не попытка прорыва. Это был крик о помощи, выдавленный жестом саморазрушения. Послание миру: «Смотрите! Я могу причинять боль хотя бы себе! Я всё ещё живой!». Но живое — оно хлюпает, пахнет, требует. А от тебя пахнет только нафталином и остывшим пеплом. Ты не живой. Ты — подробно описанный посмертный диагноз. И этот стоп-кран… Да он не красный. Он выцвел до бледно-розового, до цвета десны, которая уже не удержит ни один зуб твоей решимости. «Чтобы никто никуда не уехал». Какое великодушие! Какое потрясающее, вселенское себялюбие! Весь мир должен замереть, замереть в благоговейном ужасе и ожидании, пока ты, великий страдалец от беспредельности, разберёшься со своей локальной анестезией души. Пока ты перевяжешь свою дырявую ладошку бинтами из паутины. Сосед твой, кстати, давно уехал. Он, грешным делом, купил билет до конкретной станции с конкретным названием, грубо материальной, вроде «Дача» или «Новая Жизнь». И его поезд, подмигивая жёлтым глазом последнего вагона, давно растворился в туннеле завтрашнего дня. А ты остался на пустом перроне, с онемевшей рукой, зажатой в кармане, и смотришь на расписание, где все строки слились в одну сплошную, бесполезную черту — графическое изображение твоего «беспредельного». Ты хотел быть ничем? Поздравляю. У тебя получилось. Но вот парадокс — истинное Ничто не рефлексирует. Оно просто есть. А ты — есть это жалкое, суетливое, говорящее НЕЧТО, которое до ужаса боится стать чем-то одним. Одной-единственной вещью. Потому что одна вещь может сломаться. Её можно потерять. О ней можно забыть. А быть расплывчатым облаком философской гнили — это безопасно. Это вечно. Как плесень. Ты упёрся лбом в зеркало беспредельности и удивляешься, почему оно не пускает тебя дальше. Да потому что за ним — только ты сам. Твоё же, расплывчатое, отражение. Бесконечный коридор из стекла и самообмана. И шило в твоей руке — это не ключ. Это тот самый гвоздь, которым ты намертво прибил к стене дверь, ведущую вовне. И теперь ты сидишь в этой комнате, в этом «беспредельном ничто», и слушаешь, как снаружи смеются, плачут, едут поезда, живут. А ты лишь регулируешь стоп-кран в воображаемой стене, веря, что от этого где-то что-то остановится. Остановилось, голубчик. Остановилось только твоё время. Оно застряло, как испуганная мышь, в капкане твоего онемения. И пока ты будешь рассуждать о вечности с точки зрения своей проткнутой ладони, твоя собственная, малая, жалкая вечность — она уже здесь. Она в этом самом мгновении, растянувшемся в бесконечную, унылую резину. Она в воздухе, который ты перестал чувствовать. В слове, которое застряло в горле. В желании, которое так и не осмелилось стать поступком. Так что наслаждайся. Наслаждайся своей беспредельной свободой от всего. От чувств. От действий. От других. От себя настоящего. Ты добился идеала. Ты стал чистым, стерильным, абстрактным Ничто. И единственное, что теперь может пронзить это Ничто — это не шило, а простая, банальная, контрастная мысль: а что, если за всем этим пафосом пустоты скрывается просто трус? Обыкновенный, мелкий, бытовой трус, который боится сделать шаг, назвать вещи своими именами, прикоснуться к жизни — не философски, а физически — и потому облачил свою трусость в мантию метафизического страдания? Но и эта мысль онемеет, не долетев до цели. Потому что в твоём беспредельном царстве даже мысли теряют силу тяжести и бесцельно болтаются, как космонавты с обрезанной страховкой. Остаётся только тихий, монотонный гул — звук работы одинокого, никому не нужного механизма по производству смысла из ничего. И красная кнопка, на которую уже не нажмёт никто и никогда.