Гвоздь

Он забил гвоздь в мою ладонь. Не метафорически. Обычный ржавый гвоздь, какой валялся в подъезде среди окурков и битого стекла. Я даже не вскрикнул. Просто наблюдал, как шляпка утопает в мясо, как кожа сначала сопротивляется, белея вокруг стали, а потом сдаётся с тихим хрустом. Боль была острой, чистой, почти стерильной. Как порез. Чёткая линия, горячая пульсация. Я поднёс руку к лицу, рассматривая торчащий кусок металла. Рома, стоявший у окна, усмехнулся. — Ну что, философ? Где твой предел? Там, где ржавчина встречается с кровью? — Это просто входное отверстие, — пробормотал я. — Боль где-то внутри. Она ещё идёт. — До ущербных тоже с опозданием доходит. Ева сидела на корточках у батареи, обхватив колени. Она смотрела на мой гвоздь без отвращения, с тупым научным интересом. — Я читала, — сказала она, — что боль — это просто сигнал. Нервный импульс. Его можно заблокировать. Мозг может всё. — Мозг — это кусок мяса в черепной коробке, — отозвался Рома, не оборачиваясь. — И он гниёт первым. Сигналы путаются. Боль становится фоновым шумом. Белым шумом вселенной. Ночь на Лиговке всегда была шумной, но эта — выдавила из города все звуки, оставив только низкий гул, как от трансформаторной будки. Гвоздь в ладони стал моим камертоном. Я ткнул пальцем здоровой руки в ржавую шляпку. Боль вспыхнула ярче, отозвалась в виске, в скуле. Хорошо. Пока она локализована — я существую. Я — это эта боль в этой руке. Остальное — фон. Но фон имеет привычку прорастать. К утру ладонь распухла, превратилась в тугой багровый шар. Боль перестала быть точкой. Она растекалась, как чернила в воде. От запястья к локтю побежали красные дорожки — лимфангит. Сигналы тревоги. Тело кричало на языке воспаления. Я сидел на диване, смотрел, как эти алые нити ползут вверх по руке. Рома наливал чай в стакан. — Заражение, — констатировал он. — Красиво. Смотри, как система пытается себя спасти. Мобилизует войска. Лейкоциты, как дураки-камикадзе, бросаются на ржавые бастионы. Гибнут пачками. Гной — это их братская могила. — Болит, — сказал я просто. — Ещё как болит. Теперь боль — не лезвие. Она — тяжёлое, тёплое одеяло. Ты в нём утопаешь. Ева принесла водки. Не для дезинфекции. Для употребления внутрь. — Отрежут палец, — сказала она, глядя на мою руку. — Или всю кисть. Знаешь, какая боль при ампутации? Это не просто разрез. Ты чувствуешь, как тебя лишают куска территории. Как империя теряет провинцию. Фронт отступает. Она была права. Боль из тёплого одеяла превратилась в нарыв вселенной. Рука гудела, пульсировала, требовала отдельного внимания, как истеричный младенец. Я уже не мог думать о чём-то другом. Порез, чистый порез от гвоздя — казался сейчас невинной царапиной, почти приятным воспоминанием. А тогда я думал, что достиг дна. Смешной. В приёмном отделении больницы на Балканской пахло хлоркой и несбывшимися надеждами. Хирург, мужчина с лицом, как у вымотанного таксиста, посмотрел на руку, ткнул пальцем в место, от которого у меня потемнело в глазах. — Газовая гангрена, — сказал он без интонации. — Ампутация. По плечо. — Просто палец… — начал я. — Палец? — он фыркнул. — Тут уже не палец. Тут вся система на смарку. Ты видишь эти пузыри? Это клостридии. Они едят тебя заживо. Больно? — Да. — Сейчас будет больнее. Потом… будет другая боль. Он был прав. Когда я очнулся после наркоза, не было сначала ничего. Пустота. Абсолютная, чёрная, тихая пустота там, где раньше была рука, плечо, целый мир тактильных ощущений. А потом эта пустота начала кричать. Фантомная боль. Мозг, не получив сигналов от отрубленного куска, начинал паниковать. Он проецировал. Он рисовал картины нестерпимых мучений в несуществующих конечностях. Рука, которой не было, сжималась в судороге. Пальцы, рассыпавшиеся где-то в мусорном баке патологоанатомического отделения, горели огнём. Это было больнее гвоздя. Больнее гангрены. Это была боль от небытия внутри бытия. Рома навещал меня в палате. Он садился на табурет и молча курил, глядя на забинтованный культяпок. — Ну вот, — сказал он наконец. — Ты потерял провинцию. Но империя ещё держится. Ты ещё чувствуешь свою старую границу? Тот самый порез? — Он кажется теперь укусом комара. Детской ссадиной. — Так и есть. Боль масштабируется. Контекст — всё. Укол булавкой в сердце страшнее топора в спину. Потому что контекст — смерть. А здесь… здесь контекст — продолжение. Ты будешь продолжать болеть. Но уже по-новому. Ева приходила с апельсинами. Она чистила их длинными ногтями, брызги цедры летели на больничную простыню. — Фантомы — самые верные спутники, — философствовала она. — Они никогда не предадут. Не уйдут. Ты будешь чувствовать свою руку, когда будешь целовать девушку. Когда будешь держать стакан. Когда умрёшь, наверное. Она — теперь часть твоего ландшафта. Как Питер с его вечным небом в паутине проводов. Выписали меня раньше срока. Мест не хватало. Я вернулся в свою комнатку на Лиговке. Бар подо мной не умолкал. Теперь звуки веселья долетали до меня сквозь слои новой, странной боли. Она была моим звуковым фоном. Фоном к фантомам. Потом была драка. Вернее, избиение. Возле «Елисеева» на Невском трое парней в спортивных костюмах, отдающих дешёвым парфюмом, решили, что я смотрю на них не так. Или просто так. Мне отбили почки. Это звучало как глухие удары по мокрому мешку с песком. Сначала была одна боль, острая, в спине. Потом — другая, глубокая, тупая, разлитая по всему низу живота. Боль, от которой хочется свернуться калачиком, но ты не можешь, потому что тебя бьют по рёбрам. В больнице снова пахло хлоркой. Теперь уже нефролог, женщина с умными усталыми глазами, смотрела на снимки. — Почки повреждены серьёзно. Одна, можно сказать, не функционирует. Вторая работает на пределе. Будет диализ. Потом, возможно, трансплантация. Если доживёшь. — Больно, — сказал я. Это было единственное слово, которое у меня оставалось. — Привыкнешь, — ответила она, и в её голосе не было жестокости. Только констатация. — Колики будут. Отёки. Слабость. Это станет твоей новой нормальностью. А старая нормальность… кажется ли теперь болью? Она была права. Когда меня скручивало от почечной колики, когда казалось, что внутри меня проворачивают раскалённую кочергу, фантомные боли от ампутированной руки отступали. Они становились фоном. Лёгким, почти приятным покалыванием на фоне вселенского ада в пояснице. Диализ стал рутиной. Дорога в клинику, кресло, игла в вене, монотонный гул аппарата, выкачивающего из меня грязную кровь, фильтрующего её и возвращающего обратно. Я смотрел, как по прозрачным трубкам бежит моя жизнь — тёмно-вишнёвая, почти чёрная. В эти моменты боль была не острой. Она была тотальной. Разлитой по всем клеткам. Усталость от существования. Рома перестал появляться. Он говорил, что не выносит запаха больниц и моей покорности. Ева приходила иногда. Сидела молча. Однажды она спросила: — Тебе всё ещё больно от того гвоздя? Я засмеялся. Хрипло, беззвучно. — Гвоздь? Это был рай. Это была точка отсчёта. Первая ступенька в ад. Теперь я понимаю, что боль — не состояние. Это процесс. Она не имеет предела, потому что ты сам — её предел. Пока ты жив, ты — сосуд для боли. Меняется только её градус. Её качество. Острая, тупая, фантомная, душевная… Она всё находит. Все щели. Мне стало трудно ходить. Отёки, слабость. Купил подержанную инвалидную коляску. Стал жителем ещё более узкого угла. Комнатка, которую раньше то расширяло до размеров апартаментов, то сжимало до ящика для гвоздей, теперь была стабильно маленькой. Размером с моё тело. С мою боль. И вот настал день, когда фантомная рука загорелась с новой силой. Мозг, уставший от боли в почках, от слабости, решил устроить праздник на старом пепелище. Несуществующие пальцы скрючило судорогой, несуществующие ногти впивались в несуществующую ладонь. Я кричал. Тихо, в подушку. Кричал от боли в члене, которого не было. От боли в органе, рассыпавшемся в прах. Это была истерика нервной системы, её последний, отчаянный бунт. В дверь постучали. Я не ответил. Вошла Ева. Она увидела моё лицо, искажённое гримасой, слёзы, бегущие по щекам. — Рука? — спросила она. — Всё, — прошипел я. — Болит всё. Что было, что есть, чего нет. Будет ли когда-нибудь не больно? Она села на пол рядом с коляской, обняла мои колени, прижалась лбом к моим костлявым рукам. — Нет, — сказала она тихо, но чётко. — Не будет. Пока ты жив — тебе будет больно. Телу — потому что оно изнашивается, болеет, разлагается. Душе — потому что она обязана чувствовать эту разлагающуюся плоть. Боль — это плата за биение сердца. За работу почек. За электрические импульсы в мозге. За воспоминания. Ты отдашь её всю. До последней капли. Пока не останешься пустым. А потом будет смерть. И это, говорят, тоже боль. Последняя. Самая чистая. Я смотрел в потолок, испещрённый трещинами, похожими на карту неизвестной страны. Слушал гул из бара. Смех. Звон бокалов. Чужое веселье. Оно тоже было болью. Болью от того, что я больше не часть этого. Что я — уже почти не часть ничего. Маленькая я, та самая, четырнадцатилетняя, не приходила больше. Она испугалась. Она увидела, во что превратилась её будущая оболочка, и сбежала. Рома исчез. Осталась только Ева. И боль. Верная, постоянная, растущая. Инфекция, начавшаяся с гвоздя, так и не покинула тело. Она затаилась. Перешла в хроническую форму. Сепсис. Медленный пожар в крови. Температура стала моей постоянной спутницей. Жар сменялся ознобом, пот заливал простыни. Боль стала глобальной. Она уже не имела локации. Она была везде. В каждой клетке. Каждая клетка кричала о своём умирании. Я лежал и думал о пределе. О том, что говорил Рома. Боль масштабируется. Контекст — всё. Сейчас мой контекст — медленное угасание. И на его фоне всё предыдущее — и гвоздь, и ампутация, и разбитые почки — кажется лишь прелюдией. Лёгким недомоганием. Так будет всегда. Если завтра мне переломают все кости, сегодняшний сепсис покажется лишь неприятной простудой. Боль не имеет потолка. Она бесконечно расширяется, заполняя собой всё доступное пространство жизни. Пока жизнь не кончится. Ева держала меня за руку. Её пальцы были тёплыми. Единственной точкой тепла в ледяном огне моего тела. — Страшно? — спросила она. — Нет, — честно ответил я. — Уже нет. Страх — это тоже боль. А мне уже некуда девать ту, что есть. Я жду. — Чего? — Когда этот предел… упрётся в небытие. Когда кончится шкала. Когда не будет больше «больнее». Будет только «никак». Я закрыл глаза. Фантомная рука вдруг успокоилась. Она просто… исчезла. Растворилась. Осталась только всеобъемлющая, тотальная боль существования. Гул в ушах нарастал, сливаясь с гулом из бара, с гулом города, с гулом крови в висках. Он заполнил всё. Он и был болью. Звуком боли. Предел человеческой боли — не в её интенсивности. Не в качестве. Предел — в осознании её бесконечности. В понимании, что твой горизонт мучений будет отодвигаться до самого конца. Что ты никогда не скажешь: «Это самое больное». Ты скажешь: «Раньше было не так больно». И это — единственная истина. Пока ты дышишь. Я перестал дышать. На секунду. На две. Боль не исчезла. Она стала тише. Далеким грохотом отступающего поезда. Ева что-то кричала, промелькнула мысль: а что, если и смерть — не предел? Что если это просто переход к новому виду боли? К боли небытия? К боли от отсутствия боли? Но подумать об этом я уже не успел.