Пролог

      Днем под палящим летним солнцем воздух нагревался быстро, побуждая жителей деревни прятаться в домах, магазинах и забегаловках. С утра до вечера он насыщался местными запахами — травой, скошенной техниками на тренировочных полигонах, специями, используемыми в создании местных блюд, древесиной, постоянно пополняющейся для непрекращающейся стройки при расширении жилых кварталов, целебными растениями, выращиваемыми в саду каждого третьего дома. Но как только опускались сумерки, оставленный настойчивыми горячими лучами воздух остывал, сбрасывая все эти запахи, наполняясь ночной свежестью. По пустым улицам он мог разогнаться, разнося между домами звуки лесных цикад, мог украсить свой полет, зацепив один из уличных воздушных колокольчиков, мог захлопнуть одну из забытых калиток в саду какого-нибудь клана, мог заглянуть в открытую для него дверь дома, впуская свою прохладу. Не имея преград в вечерней деревне, он проворно влетел в одно из открытых окон, громко захлопывая его снаружи, будто пытаясь застать хозяев врасплох.       Возможно, ему бы это удалось, не загляни он в дом шиноби, постоянно готовых к любым испытаниям судьбы. Эти люди были сотканы из инстинктов, тренируемых годами напролет, доведенных до идеала. Родившиеся в военное время, они давно разучились удивляться, впечатляться неожиданным событиям или как минимум не быть готовыми ко всему. Именно поэтому хлопок окна после ворвавшейся в комнату прохлады не смог заставить дрогнуть ни единый мускул на теле.       Не из-за неожиданного хлопка, а из-за долгожданной прохлады, наполнившей тусклую, освещенную одной лишь масляной лампой комнату, лицо мужчины повернулось к окну. После знойного, наполненного обязанностями и работой дня, после жаркого вечера в приятной компании с достаточно ярким завершением хотелось поймать ту малую часть свежести, что была доступна в это время года. Он с наслаждением вдохнул чистый вечерний воздух, не напитанный ни единым посторонним ароматом.       — Могу открыть еще одно окно. — Мужчина вдохнул оставшуюся прохладу еще раз и обернулся на вышедшею из ванной комнаты девушку. Он коротко ее оглядел — темный махровый халат, мокрые после душа длинные светлые волосы, усталые после целого дня и ночи глаза, но довольная этой усталостью улыбка.       — Заболеешь. — Почти не меняя лежачей и расслабленной позы, он запрокинул левую руку за голову, упираясь в бортик кровати, и закрыл глаза.       — Надо же, это что, забота? — Вопрос был задан игриво и сопровождался на ее лице приподнятыми и выцветшими на летнем солнце бровями.       — Констатация факта. — То, что он не отзеркалил ее настроения, казалось, ни капли ее не смутило. Вероятно, за время их общения она привыкла к этому. Мужчина редко проявлял какие-либо эмоции, поддерживал разговоры, не касающиеся его обязанностей, он никогда не интересовался ее делами, если они не пересекались с выданными заданиями. Будь на его месте кто-то другой, куноичи бы не терпела такого безразличия, но это был он, один из величайших шиноби, только от вида которого у нее перехватывало дыхание.       — Вот как, я уж подумала, что не безразлична вам, Сенджу-сама. — Не теряя своей игривости, она плюхнулась на противоположную от него часть кровати. Несмотря на то, что он никогда не отвечал ей в той же манере, куноичи нравилось играть с ним в эту игру. Она видела, что в такие моменты мужчина начинал дышать чуть глубже, раздувая крылышки носа, иногда шиноби мог приподнять брови или долго удерживать взгляд на ней. Именно поэтому, расценивая это как немую поддержку ее игры, она ее и не прекращала.       — В этой деревне нет человека, который был бы мне безразличен. — Девушка цокнула языком и вновь поднялась на ноги, подхватывая недалеко лежащее полотенце, она начала нервно протирать им волосы. Конечно, куноичи после не первой совместной ночи ждала от него совсем других слов, но вводить в заблуждение не в его характере.       — Значит, для тебя я такой же житель этой деревни, как и все? — Сегодня он провел в ее квартире чуть больше времени, чем это бывало обычно и, либо это дало ей надежду, либо эта надежда была давно, но не было повода ее озвучить.       — Куруи, чего ты ждешь от меня? — Мужчина вновь открыл усталые глаза цвета переспелой вишни и уперся взглядом в блондинку. — Мы обсудили наши взаимоотношения с самого начала, я сразу обозначил, что их развитие в каком-либо формате не входит в мои планы. Ты заверила, что с твоей стороны все ровно также. — Куноичи не могла быть не уязвленной этим напоминанием. Ведомая эмоциями, она откинула полотенце сильнее, чем планировала.       — Одно дело, когда мы это обсуждаем при одной проведенной ночи вместе, другое, когда ты приходишь ко мне через день уже пол года. Называй меня глупой, но это сложно не оценивать как что-то большее. — Напади кто сейчас на деревню, он был бы готов найти силы на сражение длиною в дни, но выделять их для разговоров об отношениях совсем не хотелось. Тобирама был не глуп и знал, что рано или поздно этот разговор состоится. Конечно, он видел, как меняется ее взгляд на него день ото дня, как она ищет его в толпе, как ненароком оказывает знаки внимания даже в неподходящие для этого моменты, как улыбается все шире и шире после каждой их ночи. Все это младший Сенджу видел давно, но это было настолько в конце списка его важных дел, что уделять этому хотя бы лишние пять минут не считал необходимым.       — Ты права, я зачастил. — Не этот ответ ждала куноичи. Расширенными от удивления серыми глазами она внимательно наблюдала за тем, как его статная фигура поднимается, как он со скоростью шиноби надевает одежду, собирает документы, принесенные из здания Хокаге, оглядывается в попытке найти то, что могло забыться, и, убеждаясь, что его тут ничего не осталось, молча направляется к двери. Спустя секунду куноичи бросается ему вслед, нагоняя в коридоре с обувью в руках.       — Просто уйдешь? — По голосу было ясно, она не верила в такой исход этого разговора, предполагала самые разные варианты, но явно не этот. Куруи пыталась поймать его взгляд, но глаза настойчиво смотрели куда угодно, но не на нее.       — Как и всегда. — Его спокойный, не выражающий ни единой эмоции голос отозвался в теле, будто пощечина. В эту секунду куноичи предпочла бы что угодно — злость, обиду, раздражение, да даже презрение, но не настолько явное и гнетущее равнодушие. — Куруи. — Он выровнялся и наконец позволил их глазам встретиться, позволил ей разглядеть всю невозмутимость, усталость и безучастность, с которыми он уходил. — Ты отличная девушка, нам было хорошо вместе, но мы условились, что наша связь не приведет ни к каким отношениям. Я — правая рука Хокаге, я помогаю поддерживать порядок в деревне, я за слишком многое ответственен, в моей жизни нет места женщинам, отношениям, семье. Я стал слишком важен для тебя, но я не смогу дать тебе то, чего ты хочешь и чего заслуживаешь, поэтому нам больше не стоит встречаться.       Сенджу не дал ей сказать что-либо, сразу вышел за дверь. Да и что она скажет? Он понимал, что затянул с Куруи, стоило прервать отношения сразу, как увидел первые ростки ее чувств к нему. Эгоистично было продолжать после этого с ней отношения, приходить в ее квартиру, дарить надежду. Но, даже будучи одним из величайших шиноби, будучи правой рукой Хокаге, будучи многократным убийцей, он оставался все также человеком, мужчиной, и даже им иногда нужна ласка. Слишком многого его лишила судьба, слишком многим ему пришлось жертвовать, чтобы отказывать себе в малых минутах спокойствия и наслаждения.       Выйдя на прохладный, чистый, незапятнанный посторонними запахами воздух, что так ловко вскочил в квартиру девушки до этого, Сенджу расправил плечи под синей водолазкой и глубоко вздохнул, позволяя ему наполнить легкие чуть ли не до боли. Он любил Коноху любой, но в ночное время деревня особенно его завораживала, завлекая своей глухой тишиной и убаюкивающей темнотой. В такие моменты, когда обстановку можно было описать одним лишь словом «спокойно», он понимал всю важность проделанного их с братом пути.       Виляя по еле освещенным редкими фонарями улицам деревни, он думал о делах, о своей работе, о своей деревне. Думать об этом почти всегда стало привычкой, каждую свободную минуту его мысли, словно шестеренки, крутились в голове вокруг миссий, что они раздали с братом накануне, о защите деревни, которую нужно по-прежнему улучшать, особенно после ухода Мадары, об учебной программе академии, наполненной новым поколением, о других Каге, о шатком недавно установленном мире. Жизнь шиноби коротка, а он хотел успеть сделать так много, что мысль о собственном счастье вызывала скорее презрительную улыбку.       Его брат верил, что и они могут достичь счастья, время войн прошло и теперь, после такого длительного и тернистого пути к миру, настало время спокойствия, а это — благополучная почва для личного счастья. Но в отличие от старшего Сенджу, Тобирама никогда не был так наивен, несколько лет спокойствия недостаточны, чтобы расслабиться и наслаждаться. Сенсор видел, с какой опаской другие Каге и Какурезато относились к Конохе и ее лидеру, их бдительность никуда не делась, более того, их зависть к успехам Листа росла пропорционально росту самой деревни.       Хаширама упорно верил, что это пройдет, нужно лишь немного времени и другие деревни поймут, мир во всем мире — не вымысел, а лишь результат упорной работы. Младший брат перестал его в этом переубеждать, Шодай часто мечтал, на первый взгляд, о невероятном, а потом это реализовывал, но бывало, когда безграничная доброта, словно утреннее солнце, слепила его полностью, мешала мыслить здраво или действовать радикальнее, и для таких случаев Тобирама всегда был рядом.