Часть 1

      Первые мои ощущения появились будто бы исподволь, начавшись незаметно с шевеления окружающего пространства и гулкого шуршания, как если погрузиться под воду у берега моря и слушать, как движутся камни под действием потоков воды. Шевеление же было не видимо, а, скорее, ощущалось поверхностью тела. Потом почувствовалось давление. Меня сдавливало и толкало куда-то, а шум усилился. В определённый момент процесс стал таким болезненным, что я был готов закричать, но ничего не вышло – то ли кричать было нечем из-за сдавленной груди, то ли тело меня не слушалось. Возможно, что и то и другое сразу. Это продолжалось неизвестное количество времени, пока мир не взорвался. В уши ворвалась какофония высоких и низких звуков, а самого меня будто уронили в прорубь, такой сильный холод обжёг мою кожу. В глазах мелькал калейдоскоп каких-то огней, но понять, что я вижу, так и не удалось. Под нос же как будто сунули нашатыря – но это ощущение, кажется, тоже было вызвано холодным воздухом вокруг. Наконец, я смог закричать. Правда, собственного крика за всё тем же жутким шумом я не услышал.       Кажется, моё сознание на время помутилось, но в следующий момент на груди и животе я почувствовал тепло и что-то ткнулось мне в распахнутый для крика рот. Я сжал зубы и в меня полилось что-то сладковатое. Наверное, это соска! Меня кормят из соски. Значит, я в больнице. Хотя я не слышал, чтобы в больницах кормили кого-то с помощью соски (кроме, разве что, детей). Обычно пациентов, которые не могут принимать пищу, кормят с помощью трубки-зонда, которую вводят через нос или рот прямо в желудок. Так или иначе, больше меня никто и нигде кормить бы соской не стал, значит, больница – наиболее вероятный вариант. Но почему, всё-таки, соска? Со мной что-то случилось? Я попал в аварию? Может быть, сильно обгорел в пожаре? Или попал в теракт? От таких мыслей чуть не подавился питательной смесью, которой меня кормили. Только бы глаза и лицо были в порядке! И руки! Если даже зубы пострадали – чёрт бы с ними, буду ходить с зубными протезами, а потом импланты поставлю. Да и если что-то с ногами случилось – переживу. Живут же люди на коляске инвалидной, и иногда очень неплохо. А вот без глаз или рук особенно не поработаешь, даже если занимаешься интеллектуальным трудом. Ну и иметь задницу вместо лица не хочется. То есть, буквально задницу – для восстановления сгоревшей кожи головы кожу берут с других частей тела, включая ягодицы и спину.       Так что с зубами? Пока сосал питательную смесь, попробовал пощупать плохо слушающимся языком. Не понял. Восприятие пока ещё не пришло в норму и всё, что я понял – что у меня есть язык и что он способен что-то нащупать. Замечательно. Хорошо, однако, что хотя бы звуки стали более различимы – какие-то писки, хрипы, кажется, даже что-то похожее на неразборчивые голоса. Да, я наверняка лежу в реанимации, и эти тонкие странноватые писки издаёт оборудование, а хрипы исходят от аппарата искусственной вентиляции лёгких (очевидно, не моего, дышал я самостоятельно) или просто от других пациентов. Быстро наваливалась усталость. Надо будет в следующий раз, когда проснусь, узнать наконец, что случилось…       Пробуждение в этот раз было не таким экстремальным: хоть вокруг всё так же мелькали какие-то мутные отсветы, мне было тепло, и я чувствовал себя слегка сдавленным, будто на меня положили стопку одеял. Звуки уже были приемлемой громкости, но всё такие же странные. Ощущался сильный голод, а вот тело почти не ощущалось и плохо слушалось. Возможно, это последствия черепно-мозговой травмы. Да, если я выживу (уж надеюсь на это), то реабилитация мне предстоит, похоже, очень долгая. Я попытался позвать кого-нибудь, открыл рот, но из горла, почти столь же плохо мне подчиняющегося, сколь и остальное тело, вырвался лишь жалкий полускрип-полухрип. Почти сразу же я почувствовал телом какие-то толчки и писки вокруг усилились. Разбудил других пациентов? В рот снова ткнули соской. Ладно, раз такие проблемы с общением, можно и потерпеть с выяснением обстоятельств случившегося. Если меня не будет так сильно клонить в сон после еды, как в прошлый раз, попробую ещё раз.       Стоит ли говорить, что попытка заговорить вновь окончилась неудачей? Уже засыпая, почувствовал, как меня вновь придавливает с боков что-то тёплое. Грелки… Ну и хорошо, было бы обидно пережить что-то явно страшное и умереть, разболевшись в реанимации. Хотя обычно в реанимации поддерживают такую температуру, чтобы было комфортно пациенту, лежащему голым на койке, но всё же у любого человека в тяжёлом состоянии, тем более после травмы, будет нарушено поддержание нормальной температуры тела.       Очередное пробуждение произошло весьма неприятно – меня что-то сильно придавило. Что происходит? Зрение до сих пор не ушло дальше неясных огней, окружающий мир состоял из каких-то писков и хрипов, а тело не слушалось. Попытался пошевелиться и хоть что-нибудь сказать, но из горла вышел лишь всё тот же полу писк, полу сипение. Зато давление пропало. На меня что, кто-то лёг? Или, как в глупых комедиях, недалёкий ловелас в белом халате завалил медсестру прямо на койку с пациентом? Да нет, ерунда какая-то. И пахнет тут… Да! Пахнет очень плохо, так что, либо за мной не очень хорошо ухаживают, либо такой пациент лежит рядом. Чётко различаются запах мочи и фекалий, а также чего-то аммиачного, видимо, от чьего-то (надеюсь, не моего) немытого тела. Но как всё-таки странно! Даже в далеко не образцовых отделениях реанимации в районных центрах тяжёлых пациентов стараются не оставлять в собственных испражнениях хотя бы потому, что запах будут чувствовать сами работники. И способ кормёжки…       Додумать я не успел, потому что произошло что-то ещё более странное. Грелки по бокам (или то, что было мною принято за таковые) зашевелились! Я почувствовал толчки справа и слева, и ощущение, будто кто-то стал легко шлёпать ладонями по телу. Чёрт, да это не грелки, это кто-то живой! Даже в самой бедной больнице никто не будет греть пациента телами персонала. Где я? Что со мной?!       От переживаний я вновь задёргался и начал кричать… Ну как кричать – пищать-хрипеть. В этот момент до меня дошло, что мой писк очень похож на те звуки, что я раньше принимал за писк оборудования, искажённый моим слухом. «Нас тут много таких», - с ужасом подумал я, - «неизвестное число несчастных в непонятном состоянии, возможно, как и я, не имеющих возможности даже понять, что происходит.» От ужаса я задёргался столь активно, что что-то (боюсь даже представить, что) подвинуло меня и ткнуло в рот «соской». О реальном внешнем виде даже не хотелось думать. «Надо успокоиться, паникой делу не поможешь», - рассудил я, - «возможно, если вести себя слишком активно и вызывающе, то станет только хуже. Убьют или придумают какие-то ещё издевательства к уже проделанным надо мой. Сначала думать, потом делать. И не показывать, что я что-то понял». Подумав таким образом, я вновь начал «доить» соску. Постепенно приходило успокоение. Насытившись, сам не заметил, как уснул.       Проснулся от чувства голода и еле сдержался от того, чтобы не запаниковать. «Так, представим, что мне нужно хотя бы попытаться понять, что случилось. Что мы имеем: я впервые очнулся от ощущения, будто меня через задницу выдавили, меня кормит что-то тёплое, и мягкое жидкой сладковатой едой, видеть ничего толком не вижу, ощущения от тела тоже непонятные, слух воспринимает звуки, но тоже будто бы неправильно», - размышлял я, - «я такой не один, судя по звуками и ощущениям, и ещё воняет здесь весьма неприятно. Я что, умер и реинкарнировал в младенца каких-то пещерных людей?»       Предположение, конечно, дикое. Однако, идея о том, что в окрестностях моего родного города (более-менее развитого районного центра одного из регионов России) вдруг завелась больница, где пациентов кормят сиськой (а ничем иным это, пожалуй, быть и не могло), представлялось ещё более дикой. Как и предположение, что я стал жертвой похитителей, которые накачали меня какой-то забористой химией и я переживаю столь обширные галлюцинации. Обычно психоактивные препараты дают вполне отличимый эффект при приёме и испытываемые видения не являются столь устойчивыми. Ещё нередко пациенты реанимации становятся жертвами реактивного психоза на фоне травмы, но в этих случаях онейроид - полное погружение в иллюзорный мир – нехарактерен. Да и меня бы быстро укололи каким-нибудь антипсихотиком.       Так или иначе, пока я воспринимаю мир так, как я его воспринимаю сейчас – я могу строить любые предположения и все они будут равным образом осмысленными. Нужно сохранять спокойствие и ждать, пока (и в надежде, что) ситуация переменится. Пока успокаивался и пытался размышлять о своём состоянии снова начало клонить в сон. Не стал сопротивляться и заснул.       Так потянулось время моей беспомощности и непонимания. Хотя я и принял за рабочую гипотезу реинкарнацию в младенце племени аборигенов, смириться с положением было непросто. Постепенно тактильное восприятие, ощущение своего тела и ощущение верха и низа становились лучше. В определённый момент я начал поворачиваться со спины на живот, и сучить руками и ногами в попытке ползать, но выходило плохо. Мои «грелки» - видимо, братья и сёстры – тоже стали проявлять больше активности. Кормёжка сменялась сном и небольшими периодами физической активности.       Через неизвестное время (я уже потерял счёт приёмам пищи) произошёл прорыв – я начал видеть. Просто проснулся и обнаружил, что теперь я действительно что-то виду. Видимо, до этого глаза у меня были закрыты, иначе мне сложно объяснить такой прогресс, но внезапно вместо пятен света начал видеть, пусть и размыто. Увиденное меня не порадовало. Окружение было похоже тёмное помещение с единственным источником света. Вокруг я в полутьме разглядел очертания своих «братьев» и «сестёр» - и именно так, в кавычках. Избавляться от этих проклятых кавычек я не хотел даже в мыслях. Они оказались весьма беспокойными существами. А вот крупная «мать» в основном лежала и сопела (видимо, спала), изредка поворачиваясь.       Есть хотелось ещё не слишком сильно, и я решил попробовать осмотреться. Удалось покрутить головой, но значимого эффекта это не дало, видел я всё ещё плохо. Хотя бы стало ясно, что помещение, где я находился, имеет неправильную вытянутую форму. Я и моя «родня» находимся в противоположной части помещения от источника света, дающего пляшущие отсветы. Судя по всему, свет шёл от костра. Где-то в отдалении слышно подобие речи, но непривычной: в основном она состояла из шипящих, хрипящих, рычащих и пищащих звуков. Звуки постепенно приближались. В той части помещения (форме и выраженной неровности стен, это пещера), где был костёр, откуда-то сбоку вынырнуло два силуэта. Когда они проходили мимо костра, я разглядел их относительно подробно: прямоходящие, покрытые шерстью, морды вытянутые, с крупными передними резцами. Глаза красновато отблёскивают, уши розовые, круглые и торчат кверху. И усы! В стороны торчали не очень большие, но вполне различимые усы. «Да это же какие-то крысы или мыши! Прямоходящие! Может, всё-таки реанимация и психоз?», - поразился я, вновь засомневавшись в правильном восприятии действительности. Это было бы даже лучше. Накачали бы меня фенозепамом или кветиапином (это противотревожный и антипсихотический препараты, соответственно) и мне бы стало лучше. Заодно было бы не так скучно лежать – под действием таких препаратов зачастую не замечаешь, как бежит время. Тем не менее, вариант с психозом был крайне маловероятен. В таких случаях фантазии больного, конечно, могут быть обширными, но они редко достигают степени онейроида, то есть полного погружения в выдуманный мир. Так что буду считать этих гуманоидных крыс на стоящими. И я, скорее всего, такой же. Уж лучше бы в камень реинкарнировал, чем в… Это.       Тем временем, крысолюды (решил называть их так же, как обычно именуют в различных произведениях жанра фентези) приблизились, продолжая общаться и иногда мерзко перехихикиваться. Движения их были чуть суетливыми, дёрганными. «Уж не съесть ли они кого-нибудь собираются?», - перепугался было я. Как оказалось, они не собирались похищать и есть меня или мою «родню», а пришли удовлетворить другой свой инстинкт. В лапах одного из них я увидел ранее не замеченный мною мешок. Другой подошёл и начал толкать мою «мать». Когда тело самки вздрогнуло, тот, что был с мешком, достал из него шмат чего-то, похожего на сырое мясо и вложил его в толстую, требовательно вытянутую лапу. В это время толкавший уже начал пристраиваться сзади к лежащей наполовину на животе, наполовину на боку самке. От детей (выводка?) никто и не подумал даже отодвинуться.       Мне оставалось лишь в безмерном (хотя, казалось бы, куда уж больше) удивлении наблюдать, как пыхтит один из пришедших крысолюдов. Реакция самки, если и была, то была совсем не выразительной – она, чавкая, пожирала мясо, не обращая внимания на полового партнёра. Второй крыс в это время что-то говорил – то есть шипел, фыркал, издавал визгливые возгласы – и дёргал себя за одежду. Одет он был в длинную, до бедра, рубаху без рукавов и воротника, грязную и более подходящую бездомному, или представителю полудикой расы из проходного фэнтези романа. Он был опоясан ремнём, а на поясе слева висел нож в ножнах, а справа – недлинный меч, но не в полноценных ножнах, а скорее в огрызке от них, из-за чего нижняя треть лезвия была свободна и периодически болталась опасно близко от правой ноги крысолюда. Поведение его напоминало мне человека, принявшего амфетамин или другой стимулятор: речь быстрая, движения активные и суетливые, часто меняет позу, постоянно смотрит по сторонам. Неясно было, что он говорит, но, судя по писклявым смешкам, он как-то комментировал действия своего собрата.       Наверное, можно было бы начинать уже паниковать, пытаться себя укусить или ущипнуть, дабы проснуться, но ко мне наоборот, пришли сосредоточенность и спокойствие. Поплакать я успею и позже, в более безопасной и интимной обстановке. Если водочные аборигены даже в моей цивилизованной стране иногда откалывали что-то вроде выкидывания в окно раздражающего младенца, то уж с этих станет и съесть меня, начни я орать. Судя по всему, от шума проснулись и другие крысята из моего выводка - так, кажется, это у крыс называется – и начали тихонько возиться и попискивать. Мы все лежали на каком-то сене возле очень крупной (да что уж там, огромной) туши «матери» напротив живота. Самка, видимо, заметив шевеление, не прекращая жевать, подвинула нескольких к торчащим из шерсти розовым, набухшим соскам. Я есть не хотел, да и если хотел бы, не смог – через чур отвратительно было слышать процесс этого дикого спаривания, а почувствуй я передающиеся по телу самки точки во время сосания молока, меня бы, наверное, стошнило. По крайней мере, от представления такой картины явственно начало мутить. Так что я решил ещё немного осмотреться.       Попробовал встать на лапы и у меня не получилось. Конечности слушались плохо и разъезжались. После нескольких попыток я прекратил бесполезное дело. К этому я ещё вернусь и буду пробовать, пока не начну вскакивать и забиваться в ближайшую щель со скоростью крысолимпийского чемпиона по побегам от неприятностей. Ползти оказалось проще: для этого не приходилось постоянно следить за тем, чтобы передние лапы сохраняли своё положение, пока двигаешь задними. Отталкиваясь задними и перебирая передними лапами, я смог протащить своё тельце на несколько своих ростов от туши самки и повернул голову в её сторону. Большого смысла моё путешествие не имело, потому что я отодвинулся всего на чуть, и огромное тело всё ещё закрывало от меня часть пещеры.       Пока полз, не заметил, как поменялись пришедшие крысы, так что я смог посмотреть на того, что до этого пыхтел над самкой. Крыс был одет в жилет и так же опоясан ремнём. На ремне был небольшой топорик, а вот ножа я не заметил. На ногах у него, как и у прошлого, не было никакой обуви. Этот грызун был не менее суетлив, чем его напарник, и начал прохаживаться по пещере взад-вперёд. Я к этому моменту подобрался к кучке какого-то мусора (камень, обломки чего-то небольшого из дерева и совсем уж драное тряпьё), так как решил, что если уж не могу исследовать очертания пещеры целиком, то можно осмотреть, что находится на ближайшем ко мне участке. Это спасло меня от возможной смерти, травм или, как минимум, седины. Видимо, взгляд заскучавшего крысолюда упал на проснувшихся крысят, и он подошёл к шевелящейся кучке моей «родни». Вынув одного крысёнка, он обнюхал его, плотоядно облизнувшись и стал подбрасывать в когтистой лапе, издавая неприятные визгливые смешки. Я замер, стараясь не шевелиться, и не отрываясь смотрел на крысу. Тот продолжал издеваться над детёнышем ещё с полминуты, но в один момент всё изменилось. Судя по всему, самка заметила его действия и на всю пещеру раздался громкий, низкий рык. Рванувшись к крысолюду, она толстой когтистой лапой нанесла мощный шлепок ему наискось по морде. Тот выронил крысёнка и опрокинулся назад. Заметив, что она придавила половину выводка, самка быстро двинулась назад. Раздался глухой удар, сменившийся шипением и визгливыми криками: судя по всему, того крысолюда, что спаривался с самкой, впечатало в стену или, как минимум, сбило с ног.       Учитывая разницу в оружии и одежде, я решил, что крысолюд с мечом и кинжалом явно богаче (во времена раннего средневековья иметь меч вообще было роскошью, даже большинству воинов недоступной), чем тот, что с топориком, так что решил первого называть Богатым, а второго – Бедным. Пока Бедный поднимался с пола и ощупывал морду, самка склонилась над своим выводком. Я не знал, стоит ли сейчас показываться, или опасное для самых малых представителей крысолюдского племени, к которому относился теперь и я, действо продолжится, так что решил пока наблюдать и не приближаться к самке. Учитывая её аккуратность и деликатность, с неё станется, осознав смерть кого-то из своих детёнышей, броситься вновь в атаку и затоптать оставшуюся часть выводка вместе со мной. А сценарий такой был, в принципе, возможным: некоторые попавшие под самку крысята еле шевелились, а часть и вовсе замерла неподвижно. Остальные громко пищали и пытались ползти к матери, видимо, напуганные переполохом.       Из-за самки появился Богатый. Детали ещё ускользали от меня, но вид у него был явно помятый и злобный. Он с криками накинулся на Бедного, пиная того и отвешивая затрещины. Поначалу тот смешался и лишь пытался закрыться, но потом начал отвечать всё увереннее и вот уже двое крыс яростно лупили друг друга верхними и нижними лапами, стараясь попасть когтями в глаза. Со стороны их схватка выглядела бессистемно и каких-то приёмов рукопашного боя я не увидел – оба противника лишь пытались достать друг друга побольнее. У одного из них это получилось, и Бедный припал на одно колено, зажимая морду. Богатый замахнулся было лапой с победным криком, как его оппонент выхватил топор. Тут бы Богатому и конец, но Бедный, видимо, не учёл, что топором ещё надо размахнуться для удара, а на это у него времени уже не осталось. Богатый ринулся вперёд, впиваясь в надплечье противника и опрокидывая его на пол.       Мне было плохо видно покатившихся по земле крыс, зато в пещере стали появляться новые лица. С громким рыком в пещеру ворвался большой чёрный крысолюд в уже виденной мною рубахе и в нагруднике поверх. В лапе его был большой нож, но он ему не понадобился. Стоило ему подбежать к дерущимся и отвесить мощного пинка переплетению тел, как оба буянивших крысолюда растянулись на полу, скуля. Чёрный явно был в ярости, а Богатый и Бедный, судя по сопровождавшим речь жестам, пытались перекинуть вину друг на друга. Так как я наблюдал за разворачивающейся сценой, не сразу заметил, что в пещеру пробрались ещё несколько крысолюдов. Один из них был светло-серого цвета и носил – к моему удивлению – типичные в моём представлении атрибуты то ли учёного, то ли мага: балахон с капюшоном, пояс с какими-то тубусами и подсумками и, что меня больше всего поразило – очки! Самые настоящие очки! С одной стороны, это радовало, ведь раз тут уже знают об оптике, то не совсем уж варвары здесь живут. С другой стороны, я начал опасаться, что мои проблемы со зрением могут быть не связаны с возрастом, а оказаться постоянными. Кроме того, сам носитель очков казался небольшим даже по сравнению с горе-любовниками. Другие больше напоминали воинов: пятеро крыс в одежде разной степени изодранности, правда, ни на одном я не заметил штанов. Но у всех были пояса с каким-то оружием. Новоприбывшие окружили Чёрного, стоящего над провинившимися Бедным и Богатым, и лишь крыс в очках направился к самке. Я решил называть его Книгочей, пока не выясню, какою он функцию выполняет. И, пожалуй, пора мне возвращаться на место. Голод начал давать о себе знать внезапно и сильно, кожу (шкуру?) холодило ранее незамеченным сквозняком, да и прятаться смысла уже нет.       К моменту, когда Книгочей подошёл к самке, я преодолел треть расстояния до её тёплого брюха (и, кстати, остывающих тел некоторых крысят моего выводка). Я смог посчитать: у меня было двенадцать «братьев» и «сестёр», и трое из них лежало, не подавая признаков жизни. Ещё двое определённо были живы, но двигались как-то вяло, лениво. Ещё у одного была неестественно вывернута задняя лапа и он периодически открывал рот, будто пытался пищать, но сил уже не оставалось.       Я продолжал ползти, когда вдруг когтистая лапа схватила меня и не слишком бережно положила к тёплому животу самки. Спасибо, Книгочей, за хоть такую заботу. Естественно, высказать благодарность я не мог, да тому это было и не нужно. Он спешно пошёл в сторону Чёрного и, прошмыгнув к нему, быстро и тихо что-то начал говорить. На мгновение в пещере стало тихо, и ещё через секунду я сквозь уже привычно игнорируемое зловоние почувствовал запах, чем-то напоминающий запах пота, только с острыми, металлическими оттенками. Он вызывал восторг и ужас одновременно. Не знаю как, но я тут же догадался, что так пахнет страх.