Живи для себя

«Я не оставлю тебя». Томный вздох глицинии. Дзиро хорошо помнит обещание, данное ей собственной матерью в домашнем саду, где только свисающие сиреневые, недавно распустившиеся и источающие едва уловимый аромат цветы были свидетелями их тихой встречи. Через полчаса Наоми с мужем должна была уезжать, — быть колдуном теперь не так-то просто, когда в семье появился маленький, пока что беззащитный человек — но она ушла в сад, чтобы перед наверняка долгим отъездом увидеться с дочерью, которая обычно приходит туда после занятий. Увидевшая ее Дзиро поспешно вытирает пот, надеясь выглядеть хорошо перед мамой, но Наоми спокойно обхватывает ее детскую щеку своей взрослой рукой и говорит нежные слова, навсегда оставленные в секрете среди лепестков глицинии, и обиженная Дзиро успокаивается, смиряется — в конце концов ей всего лишь шесть лет, и ей очень тяжело отпускать родителей так надолго, пока она сама будет несколько месяцев существовать в невообразимо большом доме, каждый день проживая так же, как и предыдущий, пока родители не приедут снова. Тогда Дзиро наконец начинает жить и живет, пока Наоми и Итто снова не отправятся в командировку, и Дзиро снова останется одна. «Учись, что значит быть сильнее» Камелия, помнящая все до единого. Когда Дзиро исполнилось восемь с половиной, она нашла в темном чулане у кухни маленькое проклятие. Одноглазое, со сморщенной кожей, оно помещалось в ее детских руках и повиновалось любому приказу, стоило только немного пустить вокруг себя проклятой энергии. Щенок, как она его назвала, приносил ей из залы конфеты, поднимал от них же шелестящие обертки, срывал Дзиро маленькие цветы, когда она хотела ощутить их запах. Она не благодарила его — это всего лишь проклятие — но он был единственным, с кем в силу возраста она могла повелевать, и Дзиро пользовалась этим с полна. Наоми не разделяла этого мнения. Когда, сидя за одним столом с мамой, она показала, что умеет ее Щенок, Наоми, в отличие от надежд Дзиро, не оценила этих фокусов. На тот момент проклятие, которое уже до этого вдоволь набегалось туда-сюда под детскими играми «хозяйки», начало уставать, садиться посреди дороги, опираясь на вазу с только что собранными желтыми цветами вместо того, чтобы приносить в руки Дзиро цветные карандаши, лежащие на противоположной стороне стола. Поэтому Дзиро решила увеличить количество проклятой энергии вокруг неё, думая, что количество окупит качество, но тут же встретила осуждающий взгляд своей матери, берущей в свои руки уже практически безжизненно лежащее проклятие. Взрослые руки засветились синей дымкой, и проклятие исчезло. Дзиро выслушала лекцию о том, что проклятия не ей не друзья: «Даже если они маленькие? — Да». Но больше всего, к удивлению девочки, Наоми огорчило то, как Дзиро обходилась с живой жизнью. — С немыми так нельзя. Вообще так ни с кем нельзя, а особенно с теми, кто слабее тебя. Они ведь ни на что не могут ответить. — Почему? Могут, — ответила Дзиро, и под вопросительный взгляд матери добавила, — Они могут подчиняться. — Дико! Не для них, а для тебя, Дзиро! «Я всегда буду тебя защищать». Когда Дзиро исполняется десять, никто не верит, что эта девочка, возможно, в будущем станет магом. Она мала ростом, тонкая, несмотря на долгие тренировки, и, сама это понимая, начинает не любить то, какой родилась. Из-за этого колющего сердца напоминания Дзиро не может смотреть в стеклянные глаза недавно подаренной ей куклы в красивом кимоно и ровно подстриженными волосами, которая по своим габаритам чуть ли не превосходит её саму. А взрослые делают ей комплименты: «Как вас легко спутать с фарфоровой куклой!», наивно полагая, что самой девочке это нравится. За её физическую хрупкость Дзиро в доме часто именовали «статуэткой», и она от этого лишь бросала в сторону нахмуренный взгляд. В конце концов статуэтки — это просто вещь, украшение, а не живые человечки. Тем более статуэтками ее мама называла и фарфоровых фигурок каппа, которые обитали у нее в стеклянном шкафу и «отгоняли злых духов». Итто говорит, что Дзиро самолюбива. Она услышала это, когда проходила мимо их с мамой комнаты. Наоми смеётся, говоря, что ему в дочери не нравятся качества, портящие его самого. Сама же Дзиро на слова папы про себя возражает. Это называется достоинством. Дзиро, на самом деле, не скакала от счастья, когда родители сказали ей, что однажды она станет взрослой, овладеет проклятой силой и станет новой главой своего клана. Ей просто хотелось жить, как те девочки, которых она иногда встречала вне поместья. Они обсуждали журналы, сериалы, думали, в какой цвет покрасить ногти — каждый раз после услышанного Дзиро смотрела на свои коротко подстриженные, более удобные для ведения боя с мечом, или кулаками — и вздыхала, тайно желая быть такой же обычной, как и другое население планеты. — Фушигуро Мегуми. Этот голос, который он слышал уже целый год, и мог узнать из тысячи. Спокойный, не кричащий, как у разъяренной фурии, но достаточно громкий, чтобы он мог услышать его со входа на лестничный проём. И почему-то отдающий серьёзностью и тонкой сталью. Он обернулся. Сзади него, в метрах пяти, запыхавшаяся после бега по зданию, своими ясными глазами на него смотрела она. Дзиро Камо. Смотрела не угрожающе, не злобно, но в тон к голосу, и даже с ноткой небольшой жалости, когда увидела его бинты и лицо, распоясанное мелкими ранками. Она поджала губы, сделала шаг вперед, потом еще, пока быстро не подошла к нему. Мегуми опустил голову вниз — она была ниже его. Они стояли. И молчали. В тот вечер, когда Мегуми не нашел в будке палец Сукуны, они с Дзиро опять поругались. Поругались настолько, что на следующий день он пошел за Итадори один, не предупредив её. И сражаться ему пришлось тоже практически одному. — Ты похож на маленького обиженного ребёнка, хотя тебе уже пятнадцать. — Тебе тоже пятнадцать. Дзиро в тот момент чувствовала себя неимоверно глупо, — не из-за ссоры, они оба слишком гордые, чтобы признать, кто прав, а кто виноват — потому что она пришла, хотя он не звал, и стояла сейчас перед ним, выглядя, наверное, глупо. — Я волновалась за тебя. Он не мог видеть ее обычно чистых глаз, спокойного, но сильного взгляда, смиряющего все вокруг, и все равно смог все понять без слов. — Спасибо. Без тебя было сложно. Когда Дзиро стояла перед бумажными дверями в кабинет своего дяди, она совершенно ярко ощущала, что является чужаком в этом поместье. Служанки, окружавшие её у входа с обеих сторон, были сплошь наряжены в юкаты с белыми фартуками поверх и сидели на коленях опустив головы; Дзиро только хмыкнула в ответ, бросив на них презрительный взгляд с высоты своего роста. Вокруг неё дорогие картины, написанные много лет назад и стоящие немалых денег; под уличной обувью — полы, отполированные настолько, что от их яркости замыливались глаза. И отлично ощущаемая Дзиро атмосфера всеобщего поклонения старому хозяину дома и необъятного страха перед ним же. Услышав копошение и чей-то шепот за дверью, девушка нахмурилась и еще больше расправила спину, хотя уже стояла увереннее и прямее всех склонившихся девушек вокруг. Когда в комнате напротив послышались шаги, Дзиро высоко задрала своей подбородок. Двери открылись, и она встретила людей внутри гордым, твёрдым взглядом. Когда Дзиро вошла, даже у Норитоси остановилось дыхание. С каждым её шагом комната заполнялась ее проклятой энергией, пока она не стала всем, что он мог почувствовать. Энергия не была чем-то материальным, ровно, как и все другие, но от нее она исходила особенно сильно. Может это было связано с решимостью, что была написана у нее на лице. Девушка села на диван, закинула ногу на ногу и запустила пальцы в волосы, подкинув их. Когда она встретилась своими глазами с лицом главы дома, атмосфера накалилась. Зрачки Дзиро расширились, и она уставилась на него, как и он на нее. Они сражались. И тот, кто быстрее отведет взгляд — проиграет, а значит второй выйдет со встречи победителем. — Здравствуй, Дзиро, — от густого и низкого голоса главы у девушки резало уши. — Добрый день, дядя, — она ответила в том же духе, скрепив руки в замок и сложив их на коленях. — Сколько вспоминаю нашу последнюю встречу, ты ни капли не изменилась. — Правда? Она пыталась сохранять сдержанную улыбку. Норитоси, сидевший сбоку — его кресло было придвинуто в сторону отцовского стола — понял, что словно дадут ему не скоро, если вообще дадут. Он сидел неотрывно смотрел на то, что можно было, не стесняясь назвать ментальным противостоянием. И Дзиро, несмотря на своё незавидное положение (это понимали все в доме), отступать не собиралась. — Однако ты не учишься на своих ошибках. Ты упёрта в отца, — старик помедлил, Дзиро напряглась. — И глупа в мать. Эта… Дзиро резко вытянула свою руку вперёд. Старик Камо успел только наклонить голову в сторону, чтобы увернуться от заряда, который она в него направила. Переведя взгляд на стену, он увидел застрявший в камне стены кровавый метеорит, и у него из носа пошёл дым. Она пыталась сохранять спокойствие. Пыталась терпеть все его уколы и недовольства, если от этого её учитель не волновался о любом шаге протеже. Пыталась не выходить на прямой конфликт ни под каким предлогом, чтобы не тревожить отца. Но это… — В следующий раз я не промахнусь. Вы можете говорить что угодно обо мне, — она понизила голос и взглянула на мужчину с высока, — но я не позволю вам неподобающе относиться к моей семье. — Ты неудачный экземпляр, Дзиро. Ты жива только потому, что унаследовала технику нашего клана. И я не позволю тебе забыть о том, кому ты обязана своим существованием. — Я обязана им не вам. — она говорила тихо, но уверенно, и её было хорошо слышно в тишине этой комнаты. — Выйди отсюда. — прошипел старик, а Дзиро только этого и ждала — она без оглядки вышла из кабинета, чувствуя, как за ней поднялся Норитоси. Идя по коридору, встречая слуг, кланявшихся ей, она не обращала на них внимания, но всеми силами пыталась не перейти на бег. Ей было не по себе в этом месте, и ей не терпелось вырваться оттуда. Когда она вдохнула чистый и прохладный ветер улицы, она впервые почувствовала, что находится в безопасности. Норитоси, уже догнавший её, стоял поодаль, не решаясь сейчас окликать её. Пытаясь сдержать нахлынувшие эмоции, она запрокинула голову вверх и зажмурила глаза от ярких лучей. Когда она обернулась, она улыбалась так ярко, что могла затмить собой солнце, но в глазах она сдерживала слёзы. — Я, наверное, выгляжу сейчас жалко, да? Когда глаза открываются, она снова видит только белый больничный потолок. В кресле удобно, но на предплечье жутко давит жгут. Прямо под ним в чистую белую кожу вколота длинная игла, темная жидкая кровь течет по тонкой прозрачной трубке в мешок, который вот-вот уже заполнится. Девушка пытается хоть немного размять затекшую от долгого сидения шею, вытягивает её, крутит головой в разные стороны, осматривая кабинет, в котором уже была несколько раз. Вдруг позади скрипит дверь, и тишину прерывает звонкий мальчишечий голос. — Дзиро, думаю, уже можно заканчивать? Медбрат, Таро, появляется в поле зрения, сверкая милой улыбкой. Его черные волосы блестят на свету и раздуваются едва различимым ветерком из полуоткрытого окна. Он наклоняется к пациенту, надевая перчатки, выводит иглу из-под кожи и сразу же обрабатывает место ватным шариком, готовя бинты. Когда практически вся рука до локтя оказывается обмотана и затянута, он завязывает концы бинтов в милый бантик и всё так же солнечно улыбается. — Спасибо вам, — Дзиро улыбается в ответ и на секунду его лицо озаряет легкое смущение: пациентка перед ним была очень красивой девушкой, и её золотистые глаза, всегда неотрывно наблюдающие за ним, часто вводили его в некое заблуждение — как оказалось, эту её милую привычку с любопытством следить за всем вокруг неё, и в том числе за тем, что к ней не относилось, он сперва принял за признаки легкой симпатии, пока не понял, что она также наблюдала за другими пациентами, когда проходила мимо незакрытых палат, или когда главный врач готовил препараты и иглу для введения — Дзиро было интересно всё. Она смотрела за тем, как Таро достал градусник, затем стетоскоп, отмеряла темп, с которым он слушал её лёгкие, пока не отвлеклась на тихий стрёкот на улице, который издавали цикады. Она повернула голову к окну навстречу теплому ветру. Через сощуренные глаза девушка смотрела на голубое небо и чувствовала, как раздувается на лбу её чёлка. Вдруг все зрение закрыла чья-то рука, в пальцах которой была зажата конфета-леденец. Дзиро неуверенно взяла её, оглядывая яркую упаковку, обернулась и встретилась своим удивленным взглядом с теплыми глазами медбрата. — Спасибо за хорошую работу, — он отвернулся, чтобы начать упаковывать приборы. — Это я вас должна поблагодарить, — возразила ему Дзиро, и в глубине души Таро умилился её очаровательным детским поведением — в конце концов, какой бы она взрослой она себя ни считала в разговорах с персоналом, ей было только 15 лет, и в те моменты, когда её подростковая сторона брала верх над её обычным спокойным поведением, она выглядела по-своему умилительно; даже сейчас, когда хмурила свои брови. — Просто передай привет своему брату, хорошо? Когда Таро повернулся к ней и настоятельно помотал в руке градусником, Дзиро оставалось лишь кивнуть. Именно Норитоси спонсировал их больницу, так что большее и не требовалось от его младшей сестры. Рассасывая во рту клубничную конфету, девушка встала с больничного кресла, аккуратно размяла руки и приняла упакованную сумку от медбрата — внутри лежал пакет с кровью, защищенный от посторонних глаз. На выходе из палаты Дзиро и Таро попрощались — по тому, как долго его прожигающий взгляд впивался в её спину, Дзиро поняла, что парень еще не отошёл от своих чувств к ней. По её скромному мнению, парнем он был неплохим, но не в её вкусе. Тем не менее, он, не поняв, что ему путь к сердцу Дзиро был закрыт еще с первой встречи, тщетно попытался однажды пригласить её в кафе. Это произошло в один из таких дней весёлой сдачи крови. Почему «весёлой»? Потому что тогда Дзиро вся была в бинтах, вывихнутая незадолго до этого во время боя с проклятием левая рука лежала неподвижным грузом, закрепленная у плеча, а правый глаз, закрытый повязкой, не мог, как обычно, с любопытством следить за всем вокруг нее, что делал за двоих левый глаз. Сказать, что тогда Таро был в шоке, значит, ничего не сказать. Очень тяжело Дзиро смогла заставить его всё-таки ввести ей иголку в руку — — Не сделаешь ты, воткну сама! И ему пришлось подчиниться, с трудом доверяя её заверениям о том, что она здорова как бык, а повязки — необходимая фикция, и вообще не надо вдаваться в подробности, Таро, просто уже перебинтуй мне руку, и я пойду. А он не хотел, чтобы она вот так уходила, и в его глазах бедная, измученная чем-то девочка в белых бинтах и вспыхнувшие эмоции вынудили его впопыхах пригласить её в кафе-мороженое, оставив саму Дзиро в потрясении застрять в дверях палаты, из которой она так хотела убежать. Она не согласилась. Но он хотя бы попытался. Таро понимал, что, скорее всего, так и произойдет — они были разными не только в характерах, но и в положениях жизни: он, обычный медбрат, несколько месяцев назад закончивший университет, и эта девочка из богатенькой семьи, которая всегда после себя оставляла шлейф тайны и недосказанности, в том числе из-за её довольно-таки замкнутого характера. В общем, после такого провала Таро не надеялся, что он встретит Дзиро снова, но она, как ни в чём не бывало, пришла в следующий раз, как будто не было никогда на её теле таких грубых ран, скрытых повязками, и медбрат решил забыть тот странный день вместе со своими чувствами. Так и сейчас, он проводил её взглядом прямо до дверей, пока она не скрылась из виду, и прижал к себе ближе её медицинскую карточку, разворачиваясь к новому пациенту. Проходя по больничным коридорам, Дзиро первым делом достала телефон — на экране блокировки высветились несколько непрочитанных сообщений Годжо-сенсея: что-то о том, как он вместе с Мегуми и новеньким учеником встретит её у выхода из больницы. Что ж, сейчас ей больше всего хотелось только поесть и купить новый выпуск Weekly Shonen Jump, поэтому даже встреча с глупым учителем не могли нарушить её планы. У входа в тренировочный зал лежали маленькие белые мокасины. Норитоси, не ожидавший в ближайшее время гостей, нахмурился. Следующая часть поместья — женская, а сам зал полностью закрыт, потому что больше некому им пользоваться. Раньше его содержали в относительной чистоте, потому что тут занимался сам Норитоси, но теперь, когда после её ухода он полностью перебрался в восточное крыло, все мигом забыли об этой комнате. Он ухватился рукой за раму бамбуковой двери и со всего размаху раскрыл её; юношу на миг ослепил яркий солнечный свет. Там же, перекрывая его своим телом в одном месте, и из-за этого вся будто бы окруженная золотой дымкой, стояла девушка. Она была повёрнута к открывшейся двери правым боком; левый смотрел на мишень, стоящую в примерно метрах 30 на улице; ноги широко расставлены, в левой руке — юми, в правой — стрела. Она держала их над головой, не отрывая глаз от цели. Даже листья на деревьях в саду замерли в ожидании. Она медленно опустила руки, разводя их, и плавно навела остриё на мишень. Тетива натянулась. Она ждёт. Вздох. Резко правая рука отпустила стрелу, и она на всей скорости полетела через сад, чтобы намертво застрять в мишени, в двух сантиметрах от обозначенного чёрным кругом центра. Девушка нахмурилась и насовсем опустила лук. Она повернула голову к нежданному гостю и спокойно ждала. А Норитоси кажется, что эти отливающие золотом глаза скоро его поглотят. — Что ты тут делаешь? — он хотел сказать совсем не это, но слова вырвались из него сами. Норитоси словно не верил, что она сейчас стоит перед ним, полностью настоящая и живая. — Годжо-сенсей попросил меня сопровождать его, — она пожала плечами, и повернулась к нему полностью, — не подашь ещё стрелу? В душе Норитоси возмутился. Она ушла, ничего не сказав, и у них есть так много тем, чтобы обсудить, а она тратит время на кюдо. Несмотря на внутренние противоречия, он снял обувь и вошел в зал; рядом с мокасинами теперь стояли гэта. Он, сначала неуверенно, но затем более решительно, зашагал к ней, словно боясь спугнуть, и сравнивал её с тем, что осталось от прошлых лет в его голове. Она подросла, сменила традиционное кимоно на обычные джинсы и заправленные в них темно-серую майку. Где-то позади неё, неряшливо сброшенный, лежал красный бомбер. Теперь уже белые волосы были собраны в низкий хвост сзади. Он протянул ей стрелу. Со скромным «спасибо» она приняла её, и сразу же встала в стойку, чтобы снова попробовать выстрелить. — Ты слишком напряжена, — Норитоси недовольно заметил, что она была без нагрудника или хотя бы перчаток. — Я давно уже не стреляла, — легко ответила она, снова хватаясь за тетиву и закрепляя стрелу. Она снова целится, глаза устремлены никуда больше, кроме мишени, но Норитоси видит, как её спина медленно расслабляется. Она выравнивает дыхание, пока оно становится совсем не слышным для его чутких ушей. Правая рука отпускает стрелу, и она на всей скорости летит, пока не приземлится точно в цель. — Делаешь успехи, Дзиро. — Спасибо, — она вытирает тыльной стороной руки пот со щеки и улыбается ему, затем снова отворачивает голову и смотрит куда-то вдаль закатного неба. — Помнишь, как мы занимались тут в детстве? — Да, — только и отвечает он. Оба молчат, каждый думает о чем-то своем. Он помнит яркое солнце и тихий смех Дзиро в перерывах между уроками и тренировками. Она помнит ораву таких же маленьких детей, как и она, тёмные комнаты и непролитые слёзы матери. — Почему ты ушла, ничего не сказав? — время ожидания было для Норитоси временем крайней неопределенности и ужасных мигреней. Дзиро стало неудобно. Для неё кюдо было прекрасным прикрытием, но теперь снова отправлять за стрелами Норитоси было очень нагло, а больше говорить ей ни о чем не хотелось. Она держала юми в руке, сжимая перекладину до белых костяшек. — Это моё решение, смирись уже с ним, — её голос потяжелел, а брови нахмурились. Прежняя улыбка пропала с лица. — Дзиро, у тебя здесь было всё, — Норитоси тоже нахмурился. — Может. Но у меня еще есть жизнь вне этой семьи. — Она не злилась, голос был странно спокойным, но девушка уверенно стояла на своём, и, к сожалению Норитоси, даже не хотела признавать за собой родство с кланом. Дзиро повернулась к нему. — Меня здесь уже ничего не держит. Норитоси замер, обдумывая сказанное. Она уже видела, как он снова отваживается что-то спросить, как из коридора послышался раздражающе громкий, но спасительный в тот момент голос Сатору. Беловолосый мужчина, пригибаясь в спине из-за недостаточной высоты проёма, беспардонно вошел в комнату. И она, и Норитоси резко вскинули головы. — Дзиро! Ой, я вас прервал? Никто из двоих не успел ответить, потому что Годжо незамедлительно продолжил: — Во всяком случае, нам пора, Дзиро-чан. Дзиро подняла бомбер и поставила юми на место, чтобы вдарить учителю кулаком за неподобающую кличку. Он рассмеялся, смотря на то, как она серьезна, и нагло дразнил её, трогая за волосы и щеки под недовольное возгласы ученицы. — Что вы тут делали, Годжо-сан? — Норитоси был раздражен тем, как этот маг прервал их с Дзиро разговор. — Ну, — он задумался, приставив указательный палец к губе, — без Дзиро меня бы не пустили, потому что я не отсылал запрос на приглашение, но, если в общих чертах, — он улыбнулся, и Норитоси от этой самодовольной улыбки только больше разозлился, — Инаба Дзиро будет учиться в Токийском техникуме. Норитоси уже считал сейчас всю эту ситуацию верхом наглости и непристойности: весь клан Камо хотел, чтобы Дзиро поступила в Киотский корпус, вслед за братом, а этот самопровозглашенный сильнейший маг смог как-то переиграть все карты и остаться в выигрыше, даже находясь на чужой территории. К тому же он назвал её по второй фамилии, поощряя её противительные семье действия. Это же уму непостижимо! — Дзиро… — Я так захотела, — отрезала она брата. Значит, этот учитель — всего лишь пособник в этой ситуации. И от этого Норитоси стало только хуже — почему она обратилась к другому человеку? Хотя в глубине души он знал ответ, он никогда не сможет с ним смириться. Ровно, как и с тем, что сейчас она без сожаления уходила из зала, Годжо, разделяя её победное настроение, шёл за ней, и Норитоси видел только красный бомбер, который она держала на плече. — Бай-бай! — Пока, Норитоси. Дзиро, не дожидаясь от него ответа, вышла в коридор, и Норитоси слышал только её недовольные крики о том, чтобы Годжо-сенсей не шёл в женскую часть поместья. Через проём он увидел, как она тащила его за собой, схватив за горло школьной формы сзади, её глаза горели такой живостью и решительностью, которых он никогда не видел, пока она жила в клане. И на минуту ему стало очень горько. Действие обезболивающего закончилось быстро. Его вкус всё ещё неприятно тает на языке. Таблетка, проглоченная, кажется, час или около того назад, оставила после себя жжёное послевкусие, но не действие. Присутствие выкинутого из кабинета в коридор Сатору ощущается, даже когда его нет рядом: уставшая Дзиро отчетливо чувствует за стеной его гнетущую проклятую энергию, которая перекрывает всё вокруг так, что девушка уже не чувствует запах спиртовой салфетки. По этой ауре Дзиро удивленно замечает степень его злобы, думая, что не помнит, когда он в последний раз так злился. Она рада, что учитель не видит, как его протеже вправляют кости после завершенной миссии, пока сама Дзиро безуспешно претерпевается к чувству нескончаемой боли. На своём поле боя — в белой палате с перегорающей лампочкой и находящимися практически при смерти студентами — Сёко чувствует себя, как рыба в воде, а потому лишний раз не церемонится с девичьим телом, находя изъяны, оставленные когтями проклятия, и быстро, беззастенчиво устраняет их, к большому неудовольствию Дзиро, которая, не успев привыкнуть к повышенной боли от проклятой энергии у лопаток, уже чувствует у поясницы холодные руки, дотрагивающиеся к фиолетово-синему синяку — Дзиро сразу же вспоминает, как голые, покрытые чешуёй лапы резко кинули её в стеклянный шкаф с медикаментами. Она роняет голову на сложенные руки и мечтает поскорее уже всё это забыть. От разбитого стекла ещё осталось много маленьких порезов, которые уже были очищены от прозрачной крошки уверенными руками Сёко. Они сейчас болели под пластырями, постоянно напоминая о себе. Чувствуя животом холод больничной койки, Дзиро снова сжимает кулаки у головы, шипит, когда с помощью обратной техники проклятая энергия сшивает вместе ткани её разорванной икры на левой ноге. — Ещё долго? — У тебя ещё остались силы говорить? — усмешка Сёко сзади раздражает не так сильно, как шутки вечно весёлого преподавателя. Дзиро прикусывает язык, отчасти, чтобы не сказать колкость в ответ, отчасти, потому что боится завизжать от боли. -У меня ещё не на это силы есть, — Дзиро говорит сквозь зубы, терпя боль. Сёко улыбается позади неё. — Раз так, то садись, — Доктор помогает встать, положив одну руку на живот, а вторую за спину. Дзиро ей крайне благодарна, потому что у неё самой совсем не осталось сил. Руки в перчатках отрываются, когда чувствуют, что пациентка может сидеть самостоятельно, и находят перекошенное плечо, ощупывая кость. Три. Два. Один. Резко боль пожаром охватывает всю руку и даже ключицы. Дзиро не знает, хуже ли это, чем то, как проклятие первого класса носило её по всей поликлинике, словно неосторожный ребенок тряпичную куклу. Боже, спасите меня, хочет сказать она. Но благодаря Сёко сильная боль ушла вместе с вправленной на место костью, оставив после себя только болезненный зуд в плече. Доктор — пусть от неё и несло сигаретным дымом за километр — знает своё сложное дело. Только Дзиро чуть ли не кричит во время действия, потому что при устранении вывиха обезболивающего не полагается. Иногда она задумывалась, почему именно Сёко с её жёсткими методами стала врачом в колледже с подростками. Но потом она вспоминает о своём учителе и готова молиться о счастливой жизни этой женщины чуть ли не каждый день. Ни для кого не секрет, что пользователи техники обратной проклятой энергии очень сильно ценились в магическом обществе. Преумножение отрицательных эмоций ради создания положительных, превращение разрушающей силы в созидающую — лечение неработоспособных конечностей, реконструкция костей и мышц. Красиво и по-математически. Но для достижения красоты требовались не только самые искусные способности в манипулировании проклятой энергией, но и готовность принять на себя негативную энергию, чтобы вылечить другого. Умножить нечто плохое на еще более ужасное, чтобы заставить сердце работать; вырвать черноту из далеких глубин души, чтобы сотворить положительное. Это было сложно, но врачи оставались врачами и в магическом мире, с усмешкой думала Дзиро, когда впервые увидела, как применяется эта техника — не на ней, но на её отце. Там же Дзиро вспоминает одного темноволосого старшекурсника и ловит горький вкус на языке, смешанный с её внутренним нарастающим недовольством. Сёко уже закончила лечить её, только обматывала вокруг худого тела белые бинты, и Дзиро, бесконечно уставшая после слишком долгого дня, послушно сидела и повиновалась, поднимая руки, пока Сёко обматывала бинт вокруг шеи и закрепляла плечо в правильном положении; подставляя больные ноги, чтобы можно было закрыть яркие синяки и раны, которые после лечения обратной проклятой техникой уже не выглядели такими ужасающими и уродливыми на гладкой коже. Дзиро неотрывно наблюдает за опустившейся перед ней Сёко. Она, до этого бинтующая глаз, в который не посчастливилось попасть куску стекла, наклонилась к девушке и сочувственно осмотрела голое тело, которое прикрывали только многочисленные бинты. Дзиро ненавидела, когда чувствовала себя такой беспомощной. Она сжала руки на животе до белых костяшек и резко почувствовала холод в больничной палате, когда Сёко отошла от койки, чтобы заполнить какие-то документы на столе. — Потерпи немного. Глаз будет видеть, но пока лучше не снимать повязку. Остальное ты уже знаешь, — доктор взяла ручку и села за соседний стул. Лечение вымотало не только Дзиро, но и саму Сёко, которой еще нужно было заполнять бесконечные бумаги, и, если повезет, идти домой до следующего дня, а если нет — снова лечить какого-нибудь израненного мага, который заявится после миссии. Доктор вслепую нащупала открытую пачку сигарет и крепко сжала её. — Есть вопросы? — Сёко заметила, что Дзиро, уже одетая, но еще не ушедшая, неуверенно встала у двери, сжимая в руках черный пиджак школьной формы. — Спасибо, — Дзиро улыбнулась, кажется впервые за день, и была провожена в коридор кривым, но искренним очертанием улыбки, которое Сёко послала ей в ответ. Спокойствие было недолгим. Прямо на выходе из кабинета, в середине коридора — словно зная, что именно в тот момент Дзиро и появится — стоял, вытянувшись во весь свой нехилый рост, Годжо-сенсей. Он наклонился к ученице с явно читаемым желанием осмотреть её, а может и посмеяться, чтобы потом рассказать о её веселых неудачах старшекурсникам. Зубастая ухмылка, вечно приклеенная к его лицу, раздражала Дзиро как никогда сильно. — Сколько пальцев показываю? — Сатору радостно вытянул руку с отогнутым указательным и средним пальцами; таким нехитрым способом он часто здоровался со старшекурсниками. Дзиро не оценила шутку, устало глядя на преподавателя. Под светом одинокой коридорной лампы её глаз отливал чистым золотом, также неотрывно следящий за преподавателем, как и он за ней. Ощутив настрой Дзиро, Сатору вмиг посерьезнел. Он оценивающе осмотрел Дзиро с ног до головы. Сёко, конечно, постаралась на славу. Но скрыть общий вид ей было не под силу. Мне не привыкать, с горечью думает Дзиро, останавливая желание потереть забинтованный глаз. Её с детства учили быть непритязательной, учили претерпевать боль, потому что она должна быть сильной. Она должна всегда сохранять рассудок и казаться сильной, даже если внутри полностью разваливается. Потому что она Камо- На этом моменте она до крови кусает язык и корит себя за отожествление с ненавистной фамилией. Дзиро, как никто другой хорошо знает, как трудно забыть то, что тебе прививали с самого детства. Но она по крайней мере пытается. Если научиться игнорировать своё тело и его потребности, то это будет сильно облегчать жизнь, потому можно будет просто не обращать на боль внимание, словно и не было её никогда, или наоборот, как будто бы она была уже с рождения. Даже если Сатору, понявший, что Дзиро давно уже нещадно изводит свой организм, её останавливает. И всё то время, пока они шли до комнат, он только молчал и смотрел на неё с сочувствием и жалостью. И Дзиро от этого только злилась. Лучше бы он сказал, что она могла справиться лучше, потому что она могла. Лучше бы он вынес ей выговор за порчу имущества на месте и за полный разгром больницы в одном из спальных районов на окраине Токио. А еще было бы лучше, если бы он просто отпустил её к себе в комнату, где она бы не вставала с кровати в ближайшую неделю. Но он жалеет её, и она это ненавидит. — Это было проклятие первого ранга, — он чуть ли не ругается, когда произносит это, и Дзиро понимает, что это укор в сторону беспринципного начальства, для которых Дзиро, да что тут говорить, все протеже Сатору были сплошным бельмом на их консервативном глазу. — Я всё равно победила его, — безразлично говорит Дзиро, как будто бы она пять минут назад не корчилась от боли на койке в медицинском кабинете. Она избегает взгляда Сатору точно также, как избегает его расспросов об этой ситуации. — Ты третий ранг, — выплёвывает он, и Дзиро, не выносящая, когда кто-то говорил о её низком распределении, скалится. — Формально, — она недовольно напоминает ему, пиная носком кроссовка камень у дороги, к которой они вышли. — Все знают, что, если бы не это ограничение, — она не договаривает, сжимает руки и в обиде отворачивает голову, не зная, кого винить. Маму? Нет. Дзиро уже плохо помнит её, но она оставила после себя только лучшее в душе своей дочери. Отца? Возможно, но по крайней мере не по причине недостатка проклятой энергии у Дзиро. Других? А какое отношение они имели к её рождению? Вот оставалось винить во всём только себя. И Дзиро успешно придерживалась этого правила всю жизнь. А Сатору всеми силами пытался отучить её от этого. — Они все равно не имели права посылать тебя на это задание! — недовольно воскликнул маг; он еще больше нахмурился и заскрежетал зубами. — Даже если так, я сама виновата. Нужно было приложить больше усилий. Тогда проклятие бы не обращалось со мной так, — всё ещё отвернув голову в сторону, чтобы не смотреть на учителя, Дзиро теряла взгляд в деревьях, в бесконечно чистом голубом небе — вокруг неё всё такое же, как и прежде, но она не могла этим наслаждаться. — Не неси чушь. Дзиро, идущая чуть впереди, остановилась, когда поняла, что не слышит шагов учителя позади себя. Он почувствовала, как он широкими шагами догнал её, затем — мягкое, теплое ощущение его руки у себя на голове. Она собрала все свои силы, чтобы не заплакать сейчас перед ним, в такой открытый и личный момент. — Ты никому ничего не должна доказывать. Конечно, быть шаманом и спасать людей от проклятий это та ещё работа, — он усмехнулся, но Дзиро, к своему удивлению, совсем не была этим раздражена, — Может, это плохой совет Дзиро, но ты родилась, чтобы жить для себя, а не чтобы оправдывать чьи-то ожидания. У неё не получилось. Сатору уважительно молчал, не снимая теплой руки с детской головы, когда Дзиро закрыла лицо руками, заглушая свои всхлипы. Её спина изредка вздрагивала, неуверенно выпрямленная, как в другие моменты, а больно сжатая, что делало и так маленькую Дзиро на фоне Сатору еще более малорослой. С тех пор никто не обращался с ней так. С тех самых пор.