Часть 11

      Апрель, 1996 год

Уолтер по обыкновению вошел к ней без стука. Он замер рядом с ее столом покаянной тенью, склонив голову. Интегра догадывалась, чего ему стоило выбраться в это крыло особняка. И она ценила его осторожные жесты, без которых она давно отчаялась бы. Он прикрыл за собой дверь, щелкнул замком. Необязательный элемент их отношений, «вечерний чай», они давно отставили в сторону, как и все лишние расшаркивания — заговорщикам они не требуются. — Прости, — он резко опустился в кресло напротив и нервно дернул из нагрудного кармана сигарету, на секунду забывшись, а потом опомнился, досадливо поморщившись. — Я должен был… — Пустое, — Интегра старалась не смотреть ему в глаза. Он же, вынув сигарету из губ, начал мять ее в руках, растирая в труху. — Это только моя вина. Я не знаю, что на меня нашло там, у церкви. Уолтер посмотрел на нее пристально, тяжело и укоризненно. — Знаешь, — лаконично отрезал он. — И то, что нашло на тебя — это моя вина. И вина твоего отца отчасти, он мог бы позволять тебе больше, мог бы хотя бы не мешать тебе учиться и развиваться. А я мог бы все устроить так, что он ничего не узнал бы. Если бы этот Максвелл не сунулся… — Все было бы так же плохо, — устало ответила Интегра, прикрыв глаза. — Даже если бы ты заткнул Макнамару, даже если бы Максвелл не сунулся, даже если бы не было трех жертв — допустим. Было бы легче, если бы отец продолжал считать меня мающимся от безделья ничтожеством? Если бы я геройствовала «под ковер» и «мимо табеля», чтобы он был спокоен? В глазах Уолтера читалась почти осязаемая боль. — Он так не считает. — Да, он считает, что я хуже ничтожества, — не в силах больше терпеть, Интегра встала и отошла к окну. Если она не закурит сейчас, то просто не сможет ровно говорить. — Он считает, что я врежу делу всей его жизни. Скажешь — нет? Этот разговор с некоторыми вариациями повторялся у них почти каждый месяц. Интегра могла лишь догадываться, как сильно Уолтеру доставалось за закрытыми дверями отцовского кабинета по тому, каким бледным и озлобленным он выходил из него. За этими дверями вот уже почти два года он лгал, изворачивался, юлил, лебезил и даже немного угрожал. Иногда Интегре казалось, что отец с затаенным садизмом наслаждается тем враньем, которое Уолтер скармливал ему вместо нее самой. Старый слуга, верный помощник, его левая рука, его Творение, наконец — как он может лгать, верно? Вся оперативная работа уже очень давно держалась на нем одном, невозмутимом и как будто вечном, все еще способном постоять за себя. А ведь он всего на десять лет моложе отца: «Глупости, Интегра, меня хватит еще надолго», — улыбался он, каждый раз чувствуя кожей эти ее мысли и настроения. Она могла лишь представлять себе, как такие настроения задевают его, но он старательно не подавал виду. Он единственный звал ее по имени: не «мисс», подчеркнуто уменьшительное, не «малышка», не «наша красавица» и не «золотце». Он был единственным, кто верил в нее — но что он мог поделать с ее несвободой? Он каждый раз просил у нее прощения за то, что не смог отстоять ее право на… да хоть на что-то. — Все это гораздо больше, чем было у меня три года назад, — резонно отмечала Интегра на все эти его повторяющиеся сетования. Сейчас на заданиях Уолтер был ее соглядатаем — номинально. Предполагалось, что он станет доносить о каждом ее неверном шаге, малейшей ошибке, о каждой царапине — будет искать поводы… нет, не запретить ей принимать участие в операциях. Указать ей на место в них. Дать понять, что все ее потуги хоть как-то вырваться из-под отцовской опеки — это девчоночья блажь, истерика, шутка, незаслуживающая внимания. Уолтер должен был стоять за ее левым плечом, как он стоял за ним у самого Артура Хеллсинга. Должен был ехидно посмеиваться, тонко критиковать каждый ее жест, должен был стать для нее невыносимой укоризной собственной бесполезности. Артур ошибся, ставя на него. Уолтер умел скрывать чужие секреты лучше собственных. Он умел подбадривать своим сочувственным молчанием. Он умел быстро и без единого слова упрека врачевать раны — а она умела их терпеть. Хвала Господу, отец не устраивал ей унизительные осмотры и проверки, а после некоторых заданий под одеждой у нее были сплошные синяки и мясо, порой и рваные раны. Главное беречь лицо. И походку. Главное — идеально выглядеть рядом с ним в те вечера, когда отец изволит с ней поужинать. Не выдать дискомфорта. Молчать, опустив глаза и ковыряясь в тарелке. Они давно, очень давно не разговаривали во время этих ужинов наедине, потому что любой разговор о «его деле» обернется скандалом, в котором Интегра просто «мешается под ногами», «сбивает оперативников с толку», «нарывается на ретивого придурка, который загнет ее где-нибудь у колодца». Ей полагалось молчать в такие моменты, если она не хочет лишиться права выезжать дальше территории особняка. Он порой угрожал ей: «Господь свидетель, Интегра, я на тебя пеленгатор нацеплю, если ты не прекратишь препираться со мной!» Он превращал ее жизнь в кошмар бесконечными допросами, в которых неизменно забывал уточнить, как у нее дела, чем она живет и чего успела добиться за все эти годы. Может, он и прав: она ведь не добилась ничего, если подумать. Оперативники, привыкшие работать с отцом за последние годы, старательно работали по его директиве: игнорировать ее. Сбить с нее спесь. Дать ей понять, что все эти леса, луга и заброшенные дома — ей там не место, пусть убирается оттуда, пусть возвращается домой, «в свои кружавки», — так они это называли между собой, она слышала. Даже женщины, которые работали на отца — они видели, как она выглядит в особняке. Они видели белые шелковые блузки, дорогую одежду, которую ей подбирали по отцовскому приказу, украшения, которые он буквально заставлял ее надевать. Они видели, что она чужого круга, что ей «на воле и в поле» не место. Они все считали ее взбалмошной забавляющейся от безделия особой, которая превращает дело их жизни, их боль и смерти, в сафари. Да, она на этом сафари чрезвычайно успешна, даже удивительно для такой бестолковой молодежи, не так ли? Да, на этом сафари ее порой ранят, ее бьют о землю, ее валяют наравне со всеми в грязи — но разве это много стоит, если они потом возвращаются на свой же казенный кошт, в казарменные комнаты на троих человек, а она — в духи, тонкие ткани и великолепную обувь, что не могли не отметить ее «коллеги»? «Лебедь белая», — услышала она однажды у себя за спиной чей-то почти знакомый голос. Он был исполнен такого яда, что Интегру передернуло. Отец успешно добивался своего. Он считал, что это для нее что-то вроде хобби. Не преминул однажды ей напомнить, как она пробовала научиться играть на гитаре, а потом забросила через пару недель — вот и здесь так же. Надоест, пресытишься, устанешь ползать с винтовкой по ледяной земле, зарабатывая себе цистит и болезни почек. Сама однажды вернешься в мой кабинет, усядешься ровненько и будешь плакать, просить меня «избавить тебя от этого», будешь умолять, вот уж будь уверена. Потому что дальше этих чертовых болот и вот этой окопной солдатской суеты ты ничего никогда не увидишь — это понятно? Что было в твои десять лет? Забудь. И что было в тринадцать — забудь. Приснилось, примерещилось — кто тебе сказал, что я готов был передать тебе хоть какие-то знания? Да, ты права — библиотеку и «комнату магии» надо было запирать от тебя покрепче. И дедовы дневники — тоже. Абрахам — так себе писатель, если подумать. Мы отцовы наработки никогда не применяли. И не будем. Что ты так смотришь на меня? Ты магистерскую дописала? Или думаешь, что твои каникулы в поле отменяют учебное расписание? — Вот и подумай, — Артур до боли стискивал вилку при этих словах, — на что ты променяла средневековое искусство? Интегра молчала вымученно. Улыбаться было опасно, спорить — еще хуже. Как бы она объяснила отцу, что не боится ни «окопной жизни», ни перспективы быть «вечным Швейком» — так он это называл, бесконечно, изощренно препарируя каждый ее промах. О, доносы от «коллег» случались у нее. В них она всегда выглядела карикатурно и нелепо. Именно эти случаи и промахи просачивались через Уолтера: он не давал Артуру ни одного настоящего повода для беспокойства. Им хватило одного случая, когда Интегре было семнадцать, когда он не успел прижать одного не в меру бойкого капрала, а тот на вечерней разводке успел накляузничать. Он живописал с настоящим ужасом в глазах, как Интегру едва не порвал волколак. Как она «в самый последний момент» все-таки всадила ему в горло нож, но какого страху натерпелись все они! Девчонка — совсем без царя в голове, сэр, простите, сэр, она ваша дочь, сэр, но не могли бы вы как-нибудь на нее повлиять, сэр? Одни беспокойства и расстройства от нее! Тогда они с трудом пережили бурю. А Интегра окончательно запуталась, пытаясь понять, чего хочет от нее отец? Чтобы она сидела в сторонке на камне? Чтобы она вообще не лезла во все это? Почему он так переменчив и чего хочет добиться от нее? А главное — чем она так его оскорбила, чем обидела в свои тринадцать лет? Почему он готов терпеть ее на поле боя, но не готов дать ей и толики уважения? Сколько всего ей пришлось пережить, чтобы просто получить право выйти из дома не под присмотром трех телохранителей, без обязательного отчета о каждом ее шаге! Воистину, если бы отец продавил это свое требование, она не продержалась бы среди оскорбленных солдат и квартала. Для этого ей пришлось пережить целый месяц «под домашним арестом». Отец пытался взять ее измором, Интегра, в свою очередь, готова была хоть сухую голодовку объявить, потому что жизнь ее стала решительно невыносимой к тому моменту. И тогда во все происходящее вновь вмешался Ричард. Появился из тени рядом с отцовским креслом, где она в основном и видела его, улыбнулся своей жутковатой усмешкой и внимательно, заговорщически посмотрел на нее. «О, золотце мое, — напевно произнес он, когда они остались наедине, — я готов помочь тебе за один наш маленький общий секретик, помнишь ли ты о нем?» Интегра содрогнулась. Как не помнить, если именно после него отец начал так жутко хромать. Если он до сих пор, столько лет спустя, все еще походил на живой труп. К тому моменту, как Ричард вызвался помочь ей, Интегра перестала звать его «дядей» и предпочитала вовсе его сторониться. Ричард буквально лип к ней, навязываясь в друзья — о, он ведь и в самом деле ее друг, лучший и единственный, тот, кто никогда не сомневался в ее способностях, кто ценит в ней сам факт ее существования. Прелестная моя девочка, моя красавица, мое золотце — Интегру тошнило от его обращений с тех самых пор, как он поселился вместе с ними. Тошнило от его попыток «сойти за своего». Тошнило от того, как он совсем не считается с… с ее пространством. С ее личностью. Он так бесцеремонно взвешивал ее умения и старания, так тонко посмеивался над ними, ничего не говоря, будто уже имел какие-то планы на ее счет. Так и оказалось. Однажды, когда Интегре минуло семнадцать, когда она провела первые три месяца на выездах, он «пригласил ее на чай, мы с тобой так редко видимся, девочка моя». Интегра, преодолевая тяжелое, липкое ощущение, сродни страху, но не страх, пришла в его кабинет в западном крыле — максимально далеко от их с отцом комнат. Кабинет его куда больше походил на «комнату заклинаний», чем сама эта комната на минус-первом этаже. Он восседал посреди выпотрошенных архивных гримуаров, записок и манускриптов. Реторты и разноцветные колбы, горелки и контейнеры с пометкой биологической угрозы — все это в полумраке, создаваемом тяжелыми задвинутыми гардинами, придавало ему неожиданно мрачный вид. Посреди всего этого он был максимально далек от того Ричарда, который легким суетливым шагом передвигался по коридорам, перешучивался с солдатами, вызывая у них терпеливые усмешки. Он был в своей стихии — мрачной, не терпящей суеты. Он даже улыбался иначе — скупо, деловито, а оттого страшно. Он без лишней суеты разгреб немного места в кресле, чтобы Интегре было, где присесть. Ловким жестом выдернул откуда-то из шкафа для сушки небольшой медный чайничек с коротким носиком. Интегра невольно поежилась, представляя, что он мог перепутать колбы, что в этом чайничке какая-нибудь ртуть с синильной кислотой и медным купоросом или что-то в том же духе. А он — словно прочитал ее мысли. Он с усмешкой подтолкнул к ней исчерченную алхимическими символами бумажку — «подставь под чашку» и спокойно ответил: — Я, конечно, до сих пор путаю виды галстучных узлов. Но поверь, я никогда не спутаю декокт с заваркой, даже вслепую. И уж тем более — по запаху и весу. Он налил ей крепко, вяжуще взваренного чаю, от которого в голове зазвенело. Уселся напротив нее, непринужденный и непривычно серьезный. Он сказал ей: «Нам нужно серьезно поговорить с тобой, золотце», — и Интегра впервые в жизни пожалела, что он явно не магистерскую имел в виду. Это и впрямь было так. Ричард, каким бы веселым и необременительным дураком он порой ни казался, оставался Хеллсингом (даже если по матери он носил совсем другую фамилию). Исследовательский дух, тяга к вечному познанию — в нем они проявились куда острее и болезненнее, чем в Артуре или в самой Интегре, которая предпочитала просто не прислушиваться к этой части своей души. Будет слишком больно не реализоваться и на этом поприще тоже. Ричард же многозначительно, многообещающе ей улыбался: о, золотце, если уж ты думаешь об этом, то просто поверь — я дам тебе эту возможность. Я и сам давно жду перемен, ведь времена, что проносятся сквозь нас — они ни терпят пустоты бездействия. После этих слов он привычно, сахарно улыбнулся ей, и Интегра странным образом испытала от этого облегчение. Лучше так, чем его непривычная собранность и серьезность. Ричард мял ее ладонь цепко, обеими руками, и все разглагольствовал о том, как им повезло быть такими полными сил, здоровья и желания в такую непростую эпоху. Отец ее все еще мудр и всезнающ — так он говорил. Исполнен своего праведного огня. А им обоим нужно всего лишь помочь ему, правда? Она ведь этого так хочет — быть полезной своему отцу? А что насчет настоящей пользы, а не этой, которой она забавляется — пистолетики, ножики… мило, конечно, но разве это эффективно, золотце? — Разве солдаты во все времена определяли успешность армий? — посмеивался он. — О, дорогая, тогда ведь и впрямь победа в войне исчислялась бы трупами, которыми удалось закидать соперника. Нет, нет, мы с тобой можем предложить нечто совершенно новое. Стратегию, которую никто до нас не применял. Нужно всего лишь кое-что поменять, — лучезарно, ослепительно улыбался ей Ричард, придвигаясь все ближе и ближе. Он призывал ее в наперсницы, свидетельницы, вынуждая ее к соучастию, пользуясь тем, что взаперти она сходит с ума. Но главное — общим их секретом. Тем, что случилось четыре года назад и накрепко их повязало — что до сих пор вызывало у Интегры подспудное ощущение чего-то бесстыдного и отвратительного. Наверное, так и бывает, если возвращаешь с того света мертвеца? Или причина в другом? Ричард вызвал весь огонь гнева Артура Хеллсинга на себя, попросив Интегру «просто поприсутствовать». Невозмутимо поправив галстук, он провел почти три часа в его кабинете, выслушивая яростные крики и возражения. Все слова из его уст по поводу того, что он обозначал «Гермесовой инициативой» звучали разумно, отдавали протестантской чистотой, истовым гневом непрощения. Отец не просто был против нее — он был готов перекрестить порог за Ричардом после его ухода. — Арти, ты можешь сколько угодно притворяться, — расслышала Интегра будто сквозь толщу воды: все время, что они разговаривали, он крепко держал ее за руку, сидя в соседнем кресле. — Ты можешь даже делать вид, что вовсе не ты Хозяин Северных Ключей. Но не делай вид, что этого нет в твоей крови так же, как в моей. Ты знаешь, чего хочет наша природа. От этих слов Интегре отчего-то стало не по себе, как и от спокойной, каменно тяжелой ладони Ричарда. И чего она никак не ожидала, так это внезапно вкрадчивого, почти спокойного голоса своего отца: — Чего ты хочешь, Дикки? Ты хоть понимаешь, на что нарываешься? Ричард усмехнулся и неожиданно перегнулся через подлокотник, крепко прижал к себе Интегру за плечо. Этот жест у него был излюбленным. И он так же сильно бесил Артура, как и упрямство его дочери. — Я всего лишь хочу тебе помочь, брат мой. Воздать должное твоей магической природе… и напомнить, ради чего мы здесь собрались. Ради чего был создан «Хеллсинг». И на какой основе зиждется все то могущество, которое ты приписываешь бюрократической волоките и своим менеджерским навыкам. Перо в руках Артура гулко треснуло, а сам он все это время смотрел только на Ричарда, не удостаивая Интегру даже полувзглядом. — Так же, как ты уже помог мне однажды? — спросил он с тихой, ощутимой ненавистью в голосе. — Да, — без колебаний ответил Ричард. — И напомнить тебе, что от своего предназначения можно бесконечно долго прятаться за печкой, но оно все равно найдет тебя. Магия просочится сквозь любую оболочку, брат мой. Она обойдет защиту, она станет человеком, если это ей потребуется. И чем дольше ты будешь обманывать ее, тем больнее тебе будет, когда она возьмет свое, — он понизил голос, глядя на вздувшиеся вены на побагровевшем лбу Артура, — Цикл близится к своему завершению. Если ты забыл, то я смею тебе напомнить об этом. В этот момент Интегре нестерпимо захотелось убежать. Стыд, горький и непрошенный, непонятно откуда взявшийся, сдавил ее горло, стиснул ее мокрые ладони, лицо ее пылало. Но Ричард до того крепко держал ее, вынуждал сидеть на месте, что… — Ладно. Ладно, — неожиданно, резко выдохнув, согласился вдруг Артур, неприятно хмыкнув. — Ты настаиваешь на «Гермесе» — Бога ради. Пытайся. Обломай свои крылья об это. Что же до Интегры, — она вздрогнула, услышав свое имя. — Валяй. Ты сам очень скоро убедишься, что ей там не место. Ричард ободряюще погладил ее по лопаткам. И вот тогда Интегра все-таки не выдержала и буквально сбежала из отцовского кабинета в свою комнату, щупая на ходу свое горячее лицо. Пришедший на традиционный «как все прошло» разговор Уолтер даже подумал, что у нее жар, но не успел ничего выспросить: ему пришлось ретироваться в шкаф, ведь через полчаса в дверь ее комнаты постучался аж светящийся от счастья Ричард. Уолтер настолько не переносил его присутствия, что предпочел вот такую позорную сцену, едва услышав его шаги в другом конце коридора. — Золотце мое, все просто прекрасно складывается, — промурлыкал Ричард, подходя к креслу посетителя у ее стола обычным своим танцующим шагом. — Не об этом ли ты мечтала так долго? Только послушай, он разрешил тебе продолжать участие в выездах на постоянной основе! Да, без чина и звания, простым рядовым, но я уверен, что ты прекрасно себя проявишь! И кстати, — он доверительно склонился вперед, заговорщически улыбнулся. — Как поживает твоя магистерская работа? Интегра была так оглушена свалившейся на нее новостью, что начала обстоятельно пересказывать последнюю главу своего диплома, на который уже не могла смотреть без тошноты. Так же, как на подвижные, вечно что-то перебирающие руки Ричарда. Этими руками он перебрал, переписал, перекроил и перепрятал большую часть доступных ему архивов «Хеллсинг». Что ни день — новая находка, настоящее сокровище! Бесконечный каталог уродств и извращений, порожденный Темным создателем и их многолетними изысканиями — алтарь Фарры и Аматлеи Ван Хельсингов, наших с тобой досточтимых пращуров. О, как бы они были горды — их природа взывала к исследованию всей оборотной стороны жизни, я уверен, что и по ту сторону Завесы они продолжают свои изыскания, они изучают сейчас даже нас с тобой, своих недостойных потомков, и ждут, ждут, что мы добьемся хоть чего-то вместе с тобой! — Разве можем мы посрамить их? — лучезарно улыбаясь, спрашивал Ричард. — Твой отец, моя дорогая — великолепный практический специалист, оставим ему этот аспект. Он слаб как практикующий маг. Ему в последние десятилетия не хватает полета фантазии и исследовательской жилки. Но разве не для того ему мы с тобой, чтобы развить и украсить, преумножить достижения наших прабабушки и прадедушки? Это судьба, милая. И нам ее вершить. Судьбой Ричард назначил «Инициативу Гермес». Это из тех черновиков Аматлеи и Фарры, а потом и Абрахама, что не давали ему покоя. Ртуть, переменчивая, половинчатая природа всего вещества — это не только о мужском и женском, то ведь о смерти и жизни, девочка моя. Это о том, как заставить, принудить смерть к жизни. — Фарра и Аматлея лелеяли одну мысль, которую многие сочли бы откровенно еретической, — без обиняков объяснил ей Ричард. — С помощью некоторых изысканий они надеялись не просто истребить, но подчинить себе немертвую природу. Они ведали ключами к жизни — ведь они были родителями. А значит, им требовалась смерть, чтобы ее приручить, чтобы вырвать ей клыки и поставить себе на службу. Они проделали немалую работу в этом направлении, золотце! О, жаль, что вот они обошлись одной теорией и одним… м-м-м, экспериментом. Потом переезд в Англию, скоропостижная смерть твоего дедушки, Война, что спутала все карты… Артур ведь никогда особо не интересовался этой частью нашей семейной судьбы. Пришло время это исправить. Есть вещи, малышка, которые я бы хотел поручить твоему пригляду. Эти тупые его солдафоны — о да, они могут зарезать кого угодно, оскопить, выпотрошить, расстрелять в прыжке. Это все прекрасно, конечно, но не годится для работы с живым материалом. — Отринем некоторые биологические условности — большая их часть, определенно, живые организмы, — с усмешкой ответил он напряженной Интегре. — Это я могу констатировать как доктор. А все живое на этом свете поддается изучению. И твой отец все это нам согласовал, он не в восторге, ты сама это слышала, но он считает, что если мы обожжемся на собственной неудаче, у него появится дополнительный повод посмеяться над нами. А мы не дадим ему этот повод, так? Интегра чувствовала, что он давит на нее. Играет с ее чувством обделенности и брошенности, с тем, какой ненужной она себя чувствует, а тут — пожалуйста, рядовой Хеллсинг, помните, что кое-кто в этом доме не просто доверяет вам — он на вас надеется. Задача стояла непростая: Твари были нужны Ричарду живыми. Какая жалость, что не все дневники Абрахама дошли до нас неутраченными, но та часть, которая описывала его амстердамские изыскания, давала понять, что под их настоящим, утраченным символом, под их пятиконечной звездой, можно заключить все несовершенства немертвой природы. Воплощение идеальной человеческой природы, ровные и симметричные линии, что опираются сами на себя — это замок. А ключ… — Никогда не задумывалась, почему Абрахам — Хозяин Северных Ключей? Почему твой отец носит этот титул? — вкрадчиво расспрашивал ее Ричард. — О, я отвечу тебе. Потому что эти ключи ведут в Ад. И Хеллсингам доступны эти врата. Запирать их… и отпирать по собственному почину. Я намерен проделать это. А потом он с опаской спросил, хватит ли Интегре… сноровки. Подготовки и сил. Сможет ли она это сделать или он слишком… кхм, надеется на нее? В тот момент Интегра чувствовала в своей груди ни с чем не сравнимую злобу. В глубине души она не просто ненавидела Ричарда — она боялась его. И тем не менее… Тем не менее — он раззадорил ее. Если уж он сомневается в ее способностях, что она должна сделать? Верно. Убедить его в том, что он ошибается на ее счет. Все ошибаются, не давая ей ни шанса! И она будет это доказывать, пока кровь из носу не польется! Разумеется, это получилось не сразу. Они очень долго «тренировались» в Лондоне, где в их руки попадали исключительно слабые и немощные вампиры «вчерашнего дня» — ох уж эти каменные джунгли, сетовал Ричард, никакой связи со стихиями и природой, сплошная фикция! Интегре стоило немалых трудов (и риска быть обращенной) изловить первый «подопытный экземпляр», как стерильно обозначал его Ричард. Экземпляр этот был совсем девчонкой — она была панком, бурно ненавидела все живое и без вампирской магии в своей крови, плевалась, шипела, вырывалась и выкручивалась. «Хеллсинг» накрыл ее с подельниками в тот день, они убили целую семью помощника старшего прокурора округа — и все равно Интегре было не по себе от того, на что она отдала эту… девочку. Она ведь была даже младше самой Интегры! И она отдала на заклание глупого, в общем-то, совсем еще несмышленого ребенка. Она верещала в подвале, куда спустился Ричард, почти три часа. Это были не человеческие крики: так не кричало бы даже смертельно раненое животное, этот вой еще очень долго гремел эхом у Интегры в ушах. Каким бы ни был путь, приведший эту девушку к Становлению, она все же была разумным существом, когда-то, совсем недавно — она была человеком! И Интегра посмела, позволила себе обречь ее на что-то подобное! — Не переживай, золотце, — похлопывал ее по плечу Ричард. Улыбка на его лице была усталой, малость раздраженной, но он совершенно искренне считал первые шаги успешными. — У Магов иное отношение к жизни. Даже наши дети — это Творения. Тебе еще предстоит об этом узнать. А что же до них… всего лишь пара неудачных Искажений. Не бери в голову. Он просто пожал плечами, предлагая ей не думать о них, раз уж это ей так тяжело дается. У Интегры же в ушах звенело: «Тебе еще предстоит об этом узнать». Лондон очень быстро был признан непригодным для грандиозных планов Ричарда: нужно больше истинности, естественности. Нужна природа всех вещей и привязанность к корням. Нужно больше выездов туда, где будет нечто настоящее. Интегра позволила себе подслушать один разговор между Ричардом и отцом, лишь потому что ее судьба, если подумать, тоже решалась в нем, пусть и косвенно. Куда ей двигаться дальше, в каком месте она будет выполнять эту грязную и мерзковатую работу? Ричард цинично настаивал на «том месте, где никого не жалко». — Все что угодно спишется под социальные дрязги и дележ своих и чужих, — почти уговаривал он Артура. — Можно устроить любую охоту, выманить их из-под любого куста. Пусть это будет вторая оперативная группа, а первая — останется в Лондоне и окрестностях? Ею будешь заниматься лично ты. Папа ответил тогда очень странным голосом: Интегре впервые за много лет померещилось, будто она слышит слезы в его голосе. — Ты знаешь, что дело не в месте. Ты знаешь, что они будут появляться там, потому что… «Потому что» — Ричард оборвал. Он будто почувствовал, что Интегра стоит за дверью. Что важно не дать ей услышать. — Тем лучше, если она будет там, где с нас спросят по минимуму. — А католики? — напряженно, но уже с ноткой иронии спросил Артур. — А что католики, — в голосе же Ричарда ей слышалась досада. — Католики никогда не работают с нами или против нас. Максимум — выкатят занудную ноту протеста, но они сами не кажут в Ирландию носа. Хлопотно. Еще поблагодарят за то, что мы были такими полезными, вот увидишь. Они помолчали некоторое время, а потом Ричард вдруг сказал то, от чего сердце Интегры разбилось вдребезги. — Или можешь отправить ее куда-нибудь во Францию. Как ты и хотел изначально, — насмешка в его голосе была почти осязаемой, но Интегра плохо поняла, к чему она тогда была. У нее закружилась голова, ей пришлось ухватиться за стену. — Долго будешь играть со мной, Дикки? — неприязненно рассмеялся Артур. — Долго будешь строить из себя невинность? Я не могу никуда ее отправить! Но ты прав — лучше уж ей здесь не быть. Лучше уж… Интегра вспомнила историю двух Сар, своих пропавших в истории теток. Вспомнила таинственную Вильгельмину, от которой осталось хотя бы имя. И свою мать — хотя нечего было вспоминать. Женщина без имени. Женщина, пожранная историей этой семьи. Ее отец готовил ей подобную судьбу. И воплотил бы ее, если бы не Ричард. Неделю спустя она отправилась в Ирландию, чтобы застрять там на задании почти на месяц с редкими перерывами — к черту, пусть! Все Ирландское направление номинально было на Уолтере, он был в курсе основной задачи, хотя Интегре часто говорил, сквозь зубы цедил, что эта идея не может кончиться ничем хорошим по определению. — Просто поверь. Я знаю, о чем говорю, — пробормотал он за вечер до отъезда. Он составлял методично напивающейся Интегре компанию. Он сам принес в ее комнату алкоголь, хотя знал, чем им грозит подобная «пирушка». И он должен был за ней проследить, чтобы она не покинула комнату — Интегра еще никогда в жизни не пила, она не знала, что может выдать в таком состоянии. Она просто уснула. И на следующее утро была как никогда зла и заранее устала. Она многое решила для себя тогда: пусть! Пусть отец настолько ее не ценит, но она может выслужиться хотя бы перед самой собой, может быть, перед другими членами «Хеллсинга», сможет показать себя с наилучшей стороны и проявиться! Но мысль о помощи Ричарду тяготила ее. Тяготила ее пустота, образовавшаяся вокруг нее с первой же минуты: остальные бойцы общались с ней не иначе как по протоколу и с почтительной дистанции. Тяготила мрачная будущность: Интегра и сама не хотела думать о том, сколько продержится в таких условиях. Не хотела ставить на то, что сдастся, опустит руки — а шансы на это были так велики. И единственный шанс зацепиться здесь — это помогать Ричарду. Который все реже теперь спрашивал о ее магистерской, и все чаще оказывался рядом с ней во внеурочное время и пытал ее расспросами о том, что еще ей довелось увидеть. Читал ей дополнительные лекции о том, как справляться с тем или иным видом нежити. И просил ее показать свои раны. «Если они есть, конечно, золотце», — просил он самым ласковым голосом. Он же врач. Ему же виднее, что делать с этими ссадинами, порезами, вывихами и прочими мелкими неудачами. Он способен не только человеческой меркой подойти к любой ее травме, но и вылечить ее магически. Ведь ты же помнишь, золотце?.. Интегра лишь раз позволила ему осмотреть рану на своем предплечье. Оставшееся после этого брезгливое ощущение соприкосновения с нечистым она так и не смогла в себе перебороть, и впредь появлялась перед ним не только в требуемых Артуром воздушных блузочках и юбочках, но и в плотных жакетах. И в перчатках, чтобы ничто не напоминало ей самой о том ужасе, который они с Ричардом позволили себе сотворить против воли отца. Так и получилось, что ей гораздо легче было оказаться как можно дальше от дома. Если уж она везде была чужой, то на заданиях она хотя бы могла, наконец, почувствовать… Что-то, что должно было принадлежать ей с рождения. Что-то большее, чем она сама — сопричастность к величию человеческого духа над смертью. Они ведь были не просто охотниками, не просто местечковыми магами — вся их история подводила ее к этому моменту. То, что они делают — это для человеческих судеб, для будущего, для его осуществления. Она чувствовала себя по-настоящему, звонко хорошо и легко лишь в те моменты, когда освобождала какую-нибудь Тварь от проклятия. Ее инструментарий был ограничен, Ричард не давал ей слишком много информации, тонко намекая, что со всем, чего не хватит магу, справится пистолет и нож. Но каждый раз, отправляя в Вечность какого-нибудь изувера, Интегра испытывала настоящее облегчение. Ее охватывала злая радость, остервенелая эйфория победителя — да, жизнь будет всегда побеждать смерть, даже если эта смерть такая настырная, такая всепроникающая и пытающаяся выползти из своей норы наружу. Тем горше, оглушительнее звучало ее одиночество после каждой подобной кровавой расправы. Тем мрачнее становились ее мысли после каждой Твари, отправленной «посылочкой», как шутил капрал Фергюссон, в адрес Ричарда. Интегра теперь не хотела возвращаться домой, в происходившем ей мерещилось что-то глубоко омерзительное и неправильное. Амальгама, гермесова кровь — Ричард полагал, что она заменяет Тварям кровь настоящую, если не в прямом, то в метафорическом ключе. Она ведет их дорогой противоречий, возвращает их всех к Чаше — глубокому, первородному символу детства. Именно поэтому те из них, кто разумен, едва-едва сравняется интеллектом с ребенком — так ей когда-то говорил отец. А Ричард теперь — подчеркивал. — Не думай, что имеешь дело с чем-то разумным, — ласково увещевал он Интегру, читая порой в ее лице излишнее напряжение. — Когда люди создают вакцину, любое лекарство, они отправляют на тот свет миллионы лабораторных мышек, крыс и морских свинок. Можно оплакивать каждую из них навзрыд, но прогресс от этого двигаться не перестанет. Подумав, он добавил совсем уж циничное: «Если уж запретят мышек, люди начнут экспериментировать друг на друге». Не раз и не два Интегра хотела взбунтоваться. Твердо стиснув зубы и сжав руки на груди, она судорожными шагами отправлялась к его кабинету, чтобы просто не слышать те вопли, которые доносились с нижних этажей. Происходившее там все еще казалось ей несправедливым и глумливым. Ричард потрошил оборотней, кельпи, высокий народец. Он разделывал самых разнообразных вампиров, попутно пополняя «коллекцию мерзостей» дедушки Абрахама все новыми и новыми ценными сведениями. За два года работы в поле «Хеллсинг» научился истреблять нечисть еще эффективнее и быстрее, но… Но даже если Интегра пыталась донести до Ричарда со всем возможным тактом, что Искажаемое им — недопустимо, потому что порочно в самом корне своем, он просто улыбался ей. Брал ее за руку, заставляя похолодеть. Спрашивал елейным голоском: если уж она настолько против, то почему их здесь так много? Целое кладбище на ее совести — разве оно не возникло бы в любом случае? Ты ведь убила бы их без малейших колебаний. — Да, — тяжеловесно ответила Интегра, — потому что я не стала бы их истязать. И тем более — истязать бесплодно, — сказала она сухо, почти жестоко. Ричард это прочувствовал. Его взгляд на секунду стал именно таким, каким Интегра боялась его видеть — жестким и почти яростным. И как сложно ей было упомнить, заставить себя уложить в голову простую истину: будь с ним осторожнее. Он способен на поступки. Ты помнишь это, так почему ты давишь на него, взываешь к его совести? Быть может, потому что в глубине души она все-таки надеялась, что он остановится. Но каждая неудача лишь делала его азартнее. — Если уж даже твой отец не против, — пожал плечами Ричард в ответ на все ее упреки. — То ты и подавно это перерастешь. Когда придет наше время… — Наше время? Ричард наивно похлопал глазами. А потом посмеялся, потрепав ее по плечу — от Интегры не укрылось, что он предпочитал касаться ее там, где когда-то были ее раны. Те, о которых они «ничего не рассказывали» Артуру. Он чувствовал их, как акула кровь, и тянулся к ним противоестественно точно. — Давай будем реалистами, золотце. Твой отец движется к славному восьмидесятилетнему юбилею. И я все-таки надеюсь, что мы с тобой его переживем. Интегра натянуто усмехнулась и отказалась впредь появляться на хоть каких-то его «экспериментах». Более того, с тяжелым сердцем, понимая, чем это может кончиться, она стала позволять себе… лишнего. Отступления от приказов старшего по званию — номинально ведь и у Ричарда был лейтенантский чин. Она стала позволять себе чуть больше «небрежности», чуть больше «умиротворения». Чуть больше убийств. Ричард, живший магией в своей крови, был слабее котенка на реальном полигоне. Он плохо стрелял, холодным оружием не владел вовсе. Он едва ли понимал всю сложность их «полевой» работы, о которую Интегра так основательно и крепко пообтесалась. И чем меньше она доставит ему экземпляров, тем лучше. Даже ничтожества, даже последнее отребье из сатанинской утробы заслуживает быструю смерть — то, что они сами не пожелали воздать свои жертвам. То, что вело ее, сама Интегра могла обозначить только как «жалость», но едва ли могла бы признаться в этом чувстве даже Уолтеру, да и стоило ли так высоко себя ценить? Уж она-то знала, что оскорбленная гордость и одиночество были куда сильнее. Едва ли это ее красило. Едва ли ее красило, что она вела себя так взбалмошно и бунтарски — будто пытаясь всем на свете что-то доказать, зажигаясь, словно сухая трава, даже искры не надо, одного намека достаточно. Можно долго проклинать себя после. Можно задаваться вопросами — к чему я сделала это именно так? Почему не могла поработать в команде, даже если команда эта меня не замечает? Можно ли оправдываться перед собой, что это из-за нервов? Какая глупость. И каждая такая глупость швыряла ее в эпицентр нового скандала с отцом. Наедине он никогда не скупился на выражения. Порой Интегре казалось, что лучше бы он ее бил, чем так унижал недоверием и непониманием. — Тебе не место там, — рычал он на нее, заставляя сжиматься в кресле напротив. — Ты не должна так подставляться, не должна высовываться! Ты можешь в любую минуту пострадать! Что ты знаешь о нечисти, с которой сталкиваешься? О, не говори мне, что ты там к чему-то готовишься! Ты знаешь, сколько крови нужно, чтобы тебя учуяли за милю? Ты знаешь, что такое для них кровь молодой девственницы?! Нечего краснеть, отвечай мне! Раз в запале Интегра брякнула, что, может, ей перестать быть девственницей, чтобы его успокоить. Отец в этот момент так побледнел, что с Интегры схлынула вся злость на него. Он посмотрел на нее перепуганно, почти жалко, и у нее ушло еще десять минут, чтобы сбивчиво до него донести, что у нее не то что нет никаких кандидатур — она в принципе планирует умереть в сто лет старой девой в окружении кошек. Никогда-никогда ничего у нее не было, никаких мужчин! Этот момент его испуга, почти детский страх в его глазах — они были почти близки в эти минуты. Интегра быстро-быстро целовала его в ладони, в пальцы, клялась и божилась, что она совсем еще молода, что у нее ничего такого и в мыслях не было. Магистерская не дописана, опять же. А потом отец пришел в себя. И ухватил ее ладонь в ответ. Начал ее допрашивать. И он так давил на имя, на признание, на «нечто важное», что Интегра уловила в его речах не обычную панику отца, осознавшего возраст своей дочурки. Нет, он не боялся того, что однажды кто-то и впрямь осчастливит ее замужеством (если повезет) или хотя бы коротким необременительным романом (если повезет еще больше). Нет, его страх питался чем-то… другим. В тот день она его едва успокоила. И покинула его кабинет со странно легким сердцем: будто этот небольшой срыв мог что-то переменить в их отношениях. А потом донесся очередной вопль из подвала, и все снова вернулось на круги своя. Пентаграмма не могла перековать звериную сущность мертвецов и Тварей. Они не желали сдаваться ей на милость и умирали в страшных мучениях, окутанные ртутными парами. Блеск серебра и золота отражался на их полированных черепах, которые Ричард собирал ради шутки. И для статистики, конечно. На стене подвала была расчерчена теперь грандиозная астрономическая карта, по которой двигались по своим причудливым орбитам Солнце и Луна. Приближалась вершина Цикла, самая гнусь и мразь должна будет всколыхнуться, до этого всего-то пара лет осталась. А значит, нужно быть во всеоружии. Нужно его изобрести, Арти, не так ли? Ведь и ты сам еле-еле пережил вершину прошлого Цикла. И напомнить тебе, что началось еще одним циклом ранее? С чем совпал тридцать девятый год, что он породил, что вызволил из преисподней? О, великий Юпитер тогда ознаменовал собой весь ужас, в шестьдесят девятом такого повториться не могло, Марс потворствует лишь мелким страстям. Но грядущий властитель Меркурий — что принесет он с собой? Какие ужасы знаменует этот асцендент? А потом последовал тот разговор. Очередной скандал, вернее будет сказать. Интегра была так взвинчена, так глубоко терзалась и страдала, что все-таки решила наброситься на отца с единственным вопросом, который был важен для нее: — Ты хочешь, чтобы я это бросила. Ты не хочешь, чтобы я уехала из страны куда, черт подери, угодно! Ты просто хочешь держать меня у своей ноги до самой своей смерти — зачем?! Папа, зачем ты не даешь мне жить?! Артур посмотрел на нее так, будто она была одновременно чужой для него и самой родной. В его взгляде боль мешалась с фатализмом. — Потому что я не могу иначе. Ты не поймешь, тебе нельзя это понимать! Иначе ты решишь назло мне исполнить то, что сама себе начертала! — он злился все сильнее с каждым словом. — Потому что ты ровно настолько дура, что кинешься в свою судьбу, очертя голову, и сгинешь в ней! Ты не способна сама ни на что, потому что… «…ты женщина» — повисло невысказанным. Но очень громким. Все верно. Хозяин Северных Ключей. Великий маг. Внук великого медиума — а все равно не видит иной судьбы для женщины, кроме как быть Чашей, которая никогда не бывает полна. В магии у женщины нет иной судьбы — она Земля, что жадно вбирает Семя, она Вода, которая его питает. Да, дочь моя, законы работают именно так. И я не хочу тебе такой судьбы — пойми же, я так много тебе позволяю! Я даю тебе, идиотке, рисковать собственной жизнью в обмен на глупую, нелепую смерть, которая не стоит ни твоего времени, ни сил! О, я мог бы запереть тебя в этом доме — ты совокупилась бы со стеной. Это твоя природа. Не пытайся идти против нее, как пытаюсь я — видишь, как больно от этого нам обоим?! И не спрашивай, не спрашивай меня больше ни о чем — за всем этим ты сама чувствуешь, что тебе начертано, ты этого боишься с самой первой минуты. Беги туда, к своим игрушкам, пока еще можешь бежать! Интегра, которая за шесть лет до смерти устала от магического бреда, нашла в себе силы выйти. Порой ей самой не верилось в тот макабрический ужас, что пропитывает их особняк, не верилось… К черту. В Ирландию, подальше, куда угодно! Быть где угодно, но дальше от всего этого! Быть злой, быть смертоносной, быть опасной — быть живой. Именно после этого разговора она впервые позволила Энрико Максвеллу прикоснуться к себе. Назло самой себе. Назло всему, что говорил ей отец. Назло ему — ведь этот мужчина, так часто мелькавший с ней рядом, давно раздражал ее тем, что нравился ей! Он неправильно красив. Иногда Интегра смотрит на него сбоку, пока он курит или просто поглядывает на звезды, и удивляется тому, как природа создала настолько тонкие и чуткие черты лица. Его совсем не портят глубокие морщины на лбу. У его рта улыбчивая, чуть самодовольная складка — он будто все знает, а потому просто предвкушает жизнь. У него глаза необыкновенного, почти лилового цвета, внимательные и жесткие, вокруг них уже лучиками собрались морщинки — все это его только украшает. Ровно до тех пор, пока он не начинает говорить. Несносный и самовлюбленный. Слишком ловкий в разговорах для нее, слишком увертливый. Слишком опытный. Когда он усмехается, то становится… почти уродливым. Черты его лица искажаются, становятся змеиными, опасными — а потом все резко исчезает. И он снова в профиль, снова что-то рассматривает, снова она им любуется и думает — ох, как же меня угораздило… Это чувство нельзя называть. Она его сама не понимает, ее никто не научил. Ей кажется, что все, что они делают, особенно наедине друг с другом, когда никто (о, она молится об этом) не видит их… все это неправильно, все не так, все не в ее пользу! Он манит ее, чтобы кольнуть исподтишка — пусть он и делает это одними словами. Смеется над ней, чтобы потом шепотом, на ухо, по-итальянски выпрашивать у нее еще один поцелуй, еще одно касание, еще один разок, bella mia, позволь мне, поддайся мне, раздвинь немного ноги, вот так, расслабься же наконец, чтобы не было так больно, и побудь со мной — тебе же хорошо? И ей хорошо с ним — иногда. И стыдно — гораздо чаще. И отчаянно, назло всему свету, весело — он ведь католик, в сане, в чине, у него целибат, о котором он будто никогда и не слышал, а еще у него ловкие руки и губы, и с ним ей страшно до одури, потому что она чувствует, как он хочет большего, намного большего от нее. И еще с ним головокружительно, наплевательски весело — пусть, пусть трогает ее еще, пусть позволяет себе быть с ней таким бесцеремонным и почти жестоким. Пусть иногда это почти больно, но он умудряется даже боль превратить в поощрение. Терзает ее между ног пальцами, зажимает ладонью ее рот, чтобы не кричала, шепчет ей на ухо: «Вот так, mia carissima, только так», — и целует, и кусает ее в заднюю сторону шеи. И от этого она кончает — почти судорожно, будто испуганно. И от этого она иногда себя ненавидит. Она не может не тянуться к тому, кто ее ценит. Не может не искать у него поддержки, пусть он каждый раз ее путает, сбивает, сперва хвалит, а потом больно бьет ее по самолюбию. Ведь после этого он снова выспрашивает у нее про работу. Тянется к ней как к человеку. Подначивает ее на глупости — она понимает, что это глупости и подначивание, каждый раз потом, когда-нибудь, когда уже слишком поздно плакать по свершившемуся. Интегре нравится быть рядом с Энрико Максвеллом, но он пугает ее. Интегре кажется, что об их «блядках», как метко порой обозначает подобное капрал Ван Хутен, знает весь отряд. И все смотрят на нее, когда она возвращается на подрагивающих ногах, и обсуждают потом, какая она «давалка» и что «вот это отец воспитал дочку». Она так старательно ловит эти проблески в каждом услышанном разговоре, что начинает буквально с ума сходить от паранойи. А потом напоминает себе, что единственный, кто в самом деле знает, просто не позволит всем этим слухам пойти дальше них двоих. Разве что Максвелл, сам тот еще конспиратор, решится кому-то разболтать. И тогда его тоже ждет не самая завидная участь — Уолтер умеет быть очень убедительным. Уолтер умеет хранить ее секреты. Уолтер явно не одобряет ее «выбор» — хотя можно ли это так назвать? Раве она выбирала хоть что-то? Разве все это между ними — не короткая причудливая интрижка, которая истечет вместе с двенадцатым ударом часов? Или нет? Сердце ее ноет от этой мысли — она снова и снова вспоминает его шуточки, пристальный взгляд его невероятных, удивительных глаз, и опасные его усмешки, и то, как ее же дрожащие пальцы ложатся поверх его улыбчивых губ, чтобы он замолчал, чтобы она снова могла его… ох, неважно. Не стоит. Не надо думать об этом. Лучше побыть с ним вот так — на острие ножа, между мнимой благодетельностью и настоящим развратом, которого, если быть с собой честной, ей порой так хотелось, но… Уолтер говорит ей: не спеши, Интегра. Он хмуро курит в окно ее кабинета, стоит рядом с ней — надежный, спокойный и совершенно беспомощный перед той махиной, в которой они оба застряли. Он — глупый старик, искренне пытающийся помочь ей, слушающий ее, жалеющий, пытающийся ее подбодрить и доказать ей что-то о самой себе. Она любит его, как не любит даже отца — перед ним она больше, чем откровенна, Интегра думает, что для Уолтера она легко сняла бы и вывернула кожу наизнанку, но он и так видит ее насквозь. Она хотела бы стесняться перед ним, отводить и прятать глаза, мяться и говорить ему с вызовом: да, я путаюсь с католиком! Пока с ним не сплю, но не то чтобы я сильно против попробовать и это! И если бы ему доставало такта почаще молчать и пореже усмехаться над ней, доводя ее до злости, кто знает, как далеко мы бы уже зашли! Но с Уолтером ее бравада не будет стоить даже воздуха, который будет набран в грудь для этой тирады. Уолтер подбирает слова, чтобы не оскорбить ее: он тебя не стоит. Он мерзкий двуличный скользкий тип, польстившийся на твою юность и прелесть, и думает он только о том, когда ты уже наконец-то снимешь трусы окончательно и хорошенько у него отсосешь. Прости, Интегра, я не хочу выбирать слов, и нечего морщиться — он этого даже не скрывает. Я просто молю тебя быть осторожнее — кто я такой, чтобы запрещать тебе маленькие слабости? У тебя их вовсе не было всю сознательную жизнь, так почему бы не позаигрывать с католицизмом… в таком ключе. Отыметь Папскую Церковь у тебя не получится, так хотя бы не дай ей отыметь себя — не просто же так Генрих Восьмой все это отделение от Рима затевал. Интегра морщится: пытаясь донести до нее свою точку зрения, он тоже бывает по-солдатски грубым, надеется, что так его мысль легче до нее дойдет. И все-таки она пытается спорить. Да, Энрико бывает занозой в заднице, но он не настолько плох, как ты его описываешь. Есть вещи, которые нельзя скрыть за фразочками, он не лжет мне… о многом. Не о моем теле, нет, о поступках. Он ведь мной восхищается, Уолтер, я ему всерьез интересна. Я… Господь всеблагой, я… — Не бросайся такими словами, — предостерегает ее Уолтер, поворачиваясь к ней с самым строгим лицом. А Интегра, снова, как всегда, забывшись, понимает вдруг, что изливала душу перед мужчиной, пусть он и годится ей в деды. И опять — где же ты, стыд? Уолтер не заслуживает такого удара по своим принципам — едва ли ему приятно на все это… смотреть. Но она не может устоять. Сдается слабостям, снова и снова обещая себе, что это будет в последний раз. Так удивительно, до головокружения — быть в чьих-то руках. Она не хочет этого терять, но и обещать что-то — боится. И в тот самый момент, когда ей кажется, что с ним может быть по-настоящему хорошо (а главное — безопасно, ведь их хранит бдительное око его Церкви)… В тот самый момент она почти убивает его. Сам Максвелл невозмутимо ей замечает, что в ее выходке нет ничего необычного. Она была вполне в твоем духе, малышка. И не могла бы ты дать сигаретку, carissima, если уж ты так удачно влезла в окно? Прекрасно выглядишь, кстати. В отличие от него. Но даже с этими запавшими глазами, синяками и заострившимися скулами — он усмехается. Будто ничто на свете не может выбить его из колеи. Он панибратски похлопывает по кровати рядом с собой — одна рука на перевязи, между пальцами второй зажата сигарета. Удивительно красив и самоуверен для того, кто едва не покалечился о собственную глупость! Впрочем, они оба очень быстро «договорились», что глупость эта была исключительно на ее совести. И он в самом деле не сказал ничего такого, что она могла бы истолковать как призыв к действию. Даже так: в ее нервном состоянии она истолковала бы как призыв к действию даже детский стишок про собачку. Хорошо, что все закончилось относительно мирно. И вообще, прекрати хмуриться, малышка, и иди сюда. — На многое меня не хватит, — шепчет ей Энрико, метко отщелкивая сигарету куда-то под кровать, — да и в этой твоей юбке было бы куда удобнее… зачем ты переоделась, кстати? Выглядела просто… как? — Stupido, — хмуро отвечает Интегра. Она не уступает его здоровой руке, которой он пытается ее приобнять, притянуть к себе. И снова — заставить ее размякнуть. Позволить этой руке доводить ее до дрожи. — Favoloso, — без тени смущения поправляет он. А потом его рука все-таки оказывается на внутренней стороне ее бедра. И это он так готов ее простить — подумаешь, он едва не погиб из-за нее. Все того стоит, если можно вот так к ней прикасаться. «С моей жизнью черт знает, что творится», — думает она почти отчаянно. Поцелуй Максвелла на вкус отдает ее сигаретами и целой горстью лекарств. И во всем том безумии, в которое превратилась ее жизнь, она совершенно не представляет, что же ей делать. Ухватиться бы, хоть за что-то… Она хватается за Энрико Максвелла. А тот, наверное, все-таки тащит ее в омут. Потому что потом он заставит ее вспомнить, не единожды, что это она к нему пришла. Она сама потащила его за собой в самый первый раз, чтобы доказать, что под формой она точно такая же женщина, как и любая другая. Она сама лезла к нему целоваться. Вешалась на него. Задыхалась, когда он был так близко, такой раздражающий, но такой подавляюще, самоуверенно красивый, что проще было закрыть глаза и закинуть руки ему на шею, и пусть он делает то, что знает, ведь он знает гораздо лучше нее. Она сама влезла к нему в постель — куда уж буквальнее. И сложно найти в этом кого-то виноватого кроме нее самой.