Часть 12

      Май — Декабрь, 1996 год

— Тебе надо передохнуть, — почти умоляет ее Уолтер. Впервые за много лет он прикасается к ней — трогает ее плечо, а Интегра дергается. Он тут же отступает на почтительные два шага назад. Морщится, досадует на самого себя. — Извини, я не хотел. — Все в порядке, — Уолтер видит, насколько топорно она лжет, но не может с ней спорить. Интегра — задерганная и натянутая, будто струна. Во рту горечь недосыпа, в ушах — отвратительный звон, ультразвуковой писк, в горле тошнота. В этом особняке, в этом доме — каждое касание жжет, предвещает беду. Ей мучительно страшно, все ее тело ноет, будто выпрашивает у нее что-то. Интегре все чаще хочется прилечь где угодно, уснуть — ее сны стали ярче. Они пугают ее горячими, бесформенными образами, от которых она начинает задыхаться. Просыпается возмутительно возбужденная, потная и беспокойная — грудь просит воздуха, и она распахивает окно, почти вываливается в него, не может надышаться. Прочь, прочь отсюда, в чертову Ирландию, куда угодно подальше! Она думает — это все из-за того, что католики стали в их доме частыми гостями. Ей кажется, что Максвелла теперь узнают на КПП. Он перешучивается с охранниками — моментально продемонстрировал сержанту Глиндуру, что он не только по-английски так забавно говорит, но и по-гэльски — тоже. Он моментально нашел общий язык с Дигби и Солсбери. Несколько раз Интегра слышала, как переговариваются между собой горничные, спрашивая друг у друга, «когда приедет этот итальянский красавчик». Хвала Господу, ему доставало такта приезжать в мирском, а не в сутане. Он выглядел точь-в-точь как очередной визитер из Министерства обороны, и вел себя соответствующе, и шутки шутил — всем на радость. Интегру пугало, насколько быстро он… влился. Насколько легко сошел за своего и освоился почти мгновенно. За столько лет ей так и не удалось хотя бы приблизиться к такому уровню доверия и любви со стороны всех подчиненных отца, у него же ушло всего несколько месяцев. Энрико рассказывает об Инквизиции. Куда больше, чем позволительно по любому протоколу. И потому Интегре кажется, что половина из его рассказов — ложь, но она не знает, как это проверить и как бы намекнуть Ричарду, чтобы он не увлекался. И почему отец не порывается все проверить — не понимает вдвойне. — Пусть его, пусть играет, — беспечно отмахивается папа. — Это не контрольная, чтобы списывать, и не соревнование, чтобы прийти к финишу первым. Дикки нравится воображать, будто он может что-то смешать с их знаниями, но его Искажению это едва ли поможет. Его Искажению никогда ничего не идет на пользу, как этот дуралей не понял до сих пор, что чужие знания для нас бесполезны — ума не приложу. Взгляд его договаривает: если бы мой брат, твой брат, пытался хотя бы изредка Сотворять — это пошло бы ему на пользу, но нет, он тонет в Искажении. Могло быть хуже, сонно думает Интегра, едва-едва моргая, он мог бы поддаваться Разрушению чаще необходимого — так он это называет. Так он говорит, когда ему приходится убивать полученных химер. Асцендент волнует ей кровь каждый раз, как он проходит мимо начерченного на стене большого Цикла. Два деления до полного завершения, до того, как круг Сотворения замкнется и колесо качнется в сторону Искажения. Колесо сорвется со своей оси, чтобы предать Разрушению все вокруг себя. Ричард пытается Искажать, чтобы твари в подвале были ему полезны. Он говорит: я мог бы заставить их снова стать людьми, золотце. Представляешь — вместо того, чтобы отстреливать их по болотам и вынуждать к смерти, вместо того, чтобы вырывать из их окровавленных пастей маленьких вопящих младенцев, мы могли бы возвращать им человеческий облик! Укус человека, как укус вампира — возвращает их к жизни? Какова задумка, какова ирония? Он прикрывается тысячей надуманных причин, чтобы продолжать ставить опыты на том, что она приносит ему. Он задерживает руку на ее запястье, елейно улыбается ей, щекочет ладонь, будто в шутку, будто ей снова десять — как потрудились эти ручки, золотце? Кого ты принесла мне сегодня? Его Сириус, преданный многоглазый пес-всевидец, который изображен на его фартуке — он на самом деле крылат. Интегра думает, что Трисмегист коварен, выдавая себя за все самое светлое. Она думает, что и ее отцу об этом отлично известно — и потому он так мрачен все последние годы. Они не говорят о том, что очевидно. И все происходящее: потворство Артура маленьким слабостям Ричарда, его беспрестанный гнев, его злорадство — давит на ее плечи, гонит ее из кабинета в коридор, а оттуда на плац, к казармам, за которыми она может смотреть лишь издалека, нервно покуривая и пытаясь привести себя в чувство. Все чаще возле казарм Интегра замечает незнакомые ей фигуры: черные, похожие на весенних грачей, они так же важно и горделиво вышагивают среди людей ее отца. Даже мирская одежда на католиках выглядит как сутана. Они очень похожи на Энрико: их будто из одного теста месили. Сперва их двое: высокий молчаливый брюнет с такими же хищными, ловкими повадками. Худенький, тонкий до звона рыжий парнишка — кажется, его можно перебить пополам одним взглядом. Отцы Эспозито и Карло — становятся очень узнаваемыми, когда кому-то приходит в голову поспорить с ними о вере. Или о том, какая граната эффективнее на короткой дистанции. Или о том, чего это католическим гомикам в голову пришло пялиться на нормальных мужиков. Опасная, подначивающая усмешка, жесткий взгляд и холодная, отточенная злость в движениях — с ней они ругаются, смеются, спорят и затевают драку. Чувствуется чей-то почерк, примерно как в ней — чувствуется почерк ее отца. Если бы обычные люди могли Сотворять, эти люди, называющие себя «Искариотами», были бы Творениями одного Создателя. Злого, дерзкого и беспощадного. Он очень понравился бы ее отцу. Так же, как ее отцу нравится Энрико Максвелл. Интегра застает их в библиотеке — очень часто. Согнувшийся над своей тростью, папа все равно сильнее и опаснее Энрико. Он смотрит на него, как на скачущего щенка. Как смотрел бы на совсем еще маленького ребенка — на своего сына, например. Интегра отчего-то вздрагивает от этой мысли и поспешно уходит, успев только поздороваться и оставить поднос с чаем. Раньше этот ритуал был любимой частью ее вечеров — он и до сих пор им остается. Но только если она застает папу одного в своем кабинете. Там, где всегда горячо натоплен камин. Там, где пахнет пылью и кровью — воспоминаниями о тех Творениях, что он создавал когда-то, тех тавматургиях, которым он Обещал и приносил жертвы. В такие вечера он подолгу, неотрывно глядя в огонь, курил, а Интегра ставила поднос с чаем на столик перед ним. Садилась на подлокотник его кресла, как раньше, когда она была маленькой, и замирала. Только теперь он не коснулся бы ее. Не обнял бы, не усадил бы к себе на колени. Время близости и доверия исчерпано, ушло, смыто непониманием и злостью. Ей нельзя прикасаться к отцу — он не любит этого теперь. В глазах его лишь горячая обида. В глазах его пустота и тишина — Интегра думает, что он никогда больше не полюбит ее и не будет с ней по-настоящему, мысленно, сердцем, как она этого хочет. Но даже это его внимание, это его время — бесценно для нее. Потому что теперь есть и другие вечера. Потому что теперь, иногда, с каждой неделей все чаще, Энрико сталкивается с ней… вот так. Она натянуто ему улыбается, усиленно, непонятно для кого, делая вид, что они едва знакомы. Она и ему подает чай, который он так не любит, но Интегра ведь никогда не знает, будет ли он в кабинете отца, а тот никогда не пьет кофе, ему нельзя. Энрико терпит чай с улыбкой. А она позволяет ему разглядывать себя — новую. Для него новую. Она знает, что Энрико любуется ею, не может глаз отвести. Эти итальянские мальчишки никогда не взрослеют — это сказал ей Уолтер. Что им пятнадцать, что пятьдесят пять — готовы голову свернуть в сторону симпатичной девицы, вообще не умеют себя контролировать. Он говорит: насмотрелся на них в Европе, во время Войны. Им еще десяти нет, а они уже пытаются юбки задирать девушкам постарше, цокают им вслед и чуть не свистят. Никакого уважения, ни крохи пиетета. Потом добавляет, нехотя, в дань собственной честности: я ведь и сам когда-то был таким. Когда еще не был Уолтером, а был… — Кем же я был? Не вспомнить, — с блаженным спокойствием на лице говорит он, напоминая ей, что действительно важно. Для Творения есть только Хозяин, сколько бы лет ни прошло. Нужно исполнять его волю, даже если она — самоубийственна. Уолтер кладет перед ней небольшую сводку, буквально в три строчки: добыл по каналам дипломатической связи. Через одну знакомую, что подвизалась в Ватикане, в папской охране. Энрико действительно не врал, когда говорил о «перестановках в кадровом аппарате». Ватикан здорово трясло последние годы, и, как считается, тот отдел, который он возглавлял, был не последней тому причиной. — «Как считается» — потому что в Ватикане наметился целый епископад, — без тени иронии произнес Уолтер. — Семь смертей крупных чиновников только за последние три месяца, а за год — собьешься считать. И все при таких благостных и чинных обстоятельствах, что только диву даешься, как столь опытные люди могут быть столь беспечными и неосторожными. Не вызывает сомнения у меня только одна смерть: престарелый епископ из Перу умер на молоденькой, в правнучки ему годящейся, девушке. По сравнению со всеми прочими — воистину блаженная гибель, мечта для многих. От этой мысли Интегра вздрагивает. Ей вспоминается одна встреча в коридоре, слишком… странная для них двоих. Слишком интимная, чтобы отшутиться, отмахнуться, самой себе сказать, что это было несерьезно, просто маленькое приключение, просто… Она шла из кухни в свою комнату, в самый глухой полуденный час. Дремали не только постовые, но даже портреты на стенах. Она и сама была — сонная, даже больше обычного, хотя день был солнечный и яркий, как из детской книжки. Энрико стоял у одного из приоткрытых окон. В профиль к ней, обыкновенно расслабленный и умиротворенный. Она часто видела его таким наедине с собой — рыцарь с картин прерафаэлитов, сэр Галахад в поисках своего Грааля, Тангейзер у ног своей Венеры. Освещенный солнцем, блаженно прекрасный — молчаливая укоризна ее совершенно заброшенной магистерской работе. Черт, угораздило ее выбрать не ту эпоху... Только сигарета в его руках и портила вид. Максвелл то ли не заметил ее, то ли сделал вид, что не заметил — но Интегра обратила внимание, как он чуть заметно вздрогнул при ее приближении. И так широко, лучезарно улыбнулся, что у нее сжалось что-то глубоко-глубоко в груди. — Виноват, мисс Хеллсинг. Не думал, что кто-то меня застанет в такой час в этом месте, — что верно, то верно — светлых мест в особняке избегали почти нарочито. Он смотрел на нее с теплой усмешкой, с этакой искрой во взгляде, предлагавшей ей, как обычно было меж ними, поиграть: все всё знают, мы знаем, что все знают, что мы знаем, но давай продолжим расшаркиваться при встречах, давай будем церемонно на «вы» — мне симпатична ваша чуть спесивая английская манера, в этом что-то есть. Я даже стал меньше размахивать руками. И играя с ней, он осторожно, против всякого этикета, которого она пыталась придерживаться хоть как-то, взял ее расслабленную руку и поднес к губам. Он поцеловал ее пальцы, хотя поцелуй этот нужно обозначать, а не делать… вот так. — В этом особняке курить можно везде, — Интегра постаралась ответить спокойно, но голос ее все равно дал слабину. Этот его змеиный язык — он чуть заметно, почти шершаво, прикоснулся им между ее указательным и средним пальцем. — Доброго вам дня, отец Максвелл. Не скучайте, — Интегра чуть наклонила голову. Остаток пути она заставила себя пройти спокойно. А вот по лестнице вверх, к себе в спальню, ей пришлось почти бежать, задыхаясь от стыда. Как странно, как неправильно все, что происходит в особняке! Что сказала бы Ее Величество на такое засилье католиков в Ордене?! — Мне всегда было плевать, что там хотела сказать Бесс, — грубо ответил ей Артур, когда она рискнула осторожно поднять эту тему. — Так же, как до нее мне было плевать на мысли Георга, а моему отцу — на другого Георга, про бестолочь Эдуарда я даже не упоминаю. Короли приходят и уходят, Интегра, остается лишь наша вера. И наша Кровь, что древнее всех этих царей. Что постигла свое знание у колыбели спящего Сына Божьего. Что нам до людей, которые возомнили себя выше нашего знания? В мертвенных, усталых глазах — я знаю, что я делаю. Не мешай мне, не задавай вопросов, не лезь с предложениями и глупостями. Предавайся своему маленькому пугливому разврату, коль скоро это тебе подходит, но мне — не мешай. Чего может хотеть от жалкого Рима, от этих магических задворок, Каспарова кровь? Быть может, того, что кричало, орало и корчилось в подвалах? Чья природа не поддавалась ни ватиканским подсказкам, ни всем попыткам Искажения, что упорно предпринимал Ричард? С каждым провалом он становился все веселее, все увереннее. Его попытка подчинить их, смирить, выдрессировать, поставить на колени — как нелепо, как жалко выглядели они в ее глазах. В своих снах она видела порой — не так. Он ошибается. Он все делает неправильно. Он возомнил себя всемогущим, но его дело — сторона. Как сказал бы Уолтер: ох уж эти нестареющие мальчишки! Сотворяйте себе то, что способна породить ваша фантазия! Искажайте природу вещей так, чтобы та выла, стонала и корчилась! Разрушайте все, до чего дотягиваетесь! Но то, что пытаешься сделать ты — это другая стихия. Усмирять, приручать, ласкать — все это женская ладонь. Все это стезя Чаши. Вы, мужчины, марсово семя, можете лишь схватить ее, попытаться наполнить — но она будет окаймлять. Она будет впитывать. Она никогда не будет полна. Та, о которой вы не можете говорить без ненависти, ведь вам противна ее суть, хоть ты и пытаешься улыбаться, хоть отец и пытается делать вид, будто никакой Чаши не существует вовсе. Та, о которой все мы молчим, и я молчу, потому что едва-едва понимаю то, что чувствую. Это не фантазии даже, не сны — полночный легкий вздох, греза на границе сознания. Ей кажется, будто с каждым провалом Ричарда католиков в особняке становится все больше и больше. Максвелл натянуто улыбается ее дяде (брату): от Интегры не укрывается брезгливость, но ее дядя (брат) фантастически самоуверен и не замечает в свой адрес ничего кроме восторгов, которые у Энрико явно деланые. (помни о том, кто он, Интегра, не смей этого забывать) Другое дело — ее отец. На одном из выездов в Ирландии, где они «по старинке» остались почти наедине, Максвелл бросил вскользь, что ему происхождение не позволяет не уважать главу семейства, тем более — такого главу, как бы это лучше сказать по-английски... В такие моменты он становится «слишком итальянцем», как говорит Уолтер. Щелкает пальцами, морщит нос, жмурится, божится, даже руками размахивает. Странно, но он ей нравится даже таким, особенно таким. — Великий? Нет, как-то слишком. Внушительный? — спрашивает он у самого себя. — Да, пожалуй, внушительный. Он как будто даже побаивается набиваться Артуру Хеллсингу в приятели, а папе эта боязливость только по душе. Но он умеет слушать — это у Энрико получается до того замечательно, что производит впечатление даже на папу. «Смышленый расторопный ублюдок», — с каким-то странным удовольствием замечает он. Интегра замечает, что в отряде Максвелла прибавилось еще два человека. И действуют они удивительно отлаженно — и знакомо. В том, как они двигаются, как располагаются по позициям, как атакуют нечисть и как «ищут к ней подход» — слишком много от нее самой. Слишком много от того, что объяснял и показывал ей Уолтер. Они двигаются не всегда правильно. Они не чувствуют того, что нужно вкладывать порой в удары — им недоступно ее понимание жеста. Интегра отчетливо осознает, что среди них нет ни одного мага. Нет никого, кто понимал бы до конца, чем они занимаются и ради чего делают все… это. Ричард впервые предлагает ей выпить немного вместе. Не в честь семейного праздника. Не в честь какой-нибудь тайной высокой правительственной награды. И даже не в честь дня рождения Ее Величества: «Просто день выдался такой хороший», — почти напевает он, предлагая Интегре всего-то бокальчик вина. Интегре не нравится терять даже толику контроля рядом с ним, не нравится сам вкус вина, его букет и веселый взгляд, который бросает на нее Ричард, прежде чем манерно коснуться ее бокала своим — Интегра не двигается ему навстречу. Не слушает ничего из того, что он говорит, потому что Ричард опять умудряется подойти к ней со спины и крепко приобнять ее за плечо, защекотать усами ей шею, пока что-то увлеченно «показывает» ей в какой-то книжке по средневековому искусству. Дядя… (он тебе брат — это важно помнить! Важно — но почему?) …Ричард всегда легко отпускает ее, если она поспешно вспоминает о важной встрече с отцом. О телефонном звонке. О том, что ее позвал к себе Уолтер. О чем угодно — конечно-конечно, милая, спеши по своим делам. (хотя давай признаемся друг другу — ну какие у тебя могут быть дела в этом месте, если кроме меня никто больше не готов признать тебя хотя бы равной себе?) Ричард всегда рад ее приходу — единственный из всех. Он целует ее в щеку — и у Интегры все замирает внутри. Золотце, как ты поживаешь, чем ты занята? Как поживает твоя магистерская? Будь проклята эта чертова магистерская, чертово средневековое искусство и чертов Энрико Максвелл со своим солнечным профилем! Она сбегает в Ирландию, в Брайтон, в Шеффилд, в Ливерпуль — куда угодно, от всех! Следует за ней только Уолтер. Обеспокоенный, но каждую секунду готовый ей помочь. Только скажи. Только попроси. Только намекни, Интегра — я тебе помогу. Интегре кажется, что она стала более меткой. Но рассеянной. Ее голова занята не тем. (мужчиной) «Искариоты» всегда оказываются удивительно вовремя и удивительно «поблизости» рядом с ней. Не каждый раз, вовсе нет — этак можно было бы заподозрить шпионаж или, что еще хуже, тьму совпадений. Совпадения для магов всегда не к добру, особенно — такие. Рыцарь, перегибающийся через луку седла безжалостной дамы — вдумчивый, чуть мечтательный профиль. Острый, почти ядовитый язык. Жар непонимания на ее щеках — и беспомощность. Настоящая. Впервые в жизни — что ей делать? — Остерегаться всего, Интегра, — спокойно отвечает ей Уолтер за вечерним чаем. — Сейчас такое… непростое время. Ты и сама чувствуешь это, что говорить очевидные вещи… Он спрашивает ее взглядом: чувствуешь ведь? Его Гаррота спрашивает: чувствуешь? Да, чем ближе они к сердцу Цикла, к его стремительно истекающим последним годам, месяцам, дням. Воронка песочных часов. Каждая песчинка — перевес в сторону нечисти. Интегра чувствует, что они становятся сильнее. С каждой схваткой, с каждым полнолунием — что-то звенит в их крови. Цикл искажает их, живых и мертвых, нерожденных и обращенных. Цикл ускоряется и все набирает свой ход, пока Интегра начинает чуть чаще, чем обычно, пропускать удары. Раз — оступившись. Два — упустив нужную секунду, момент для выстрела. Три — рана на ее животе. На бедрах, на плечах… «Это ничего», — пытается успокоить ее Уолтер. Это зарастет. Затянется. Ваша кровь, Каспарова кровь, она видала и не такое. Всем нам нужно собраться и выстоять, ведь грядущая буря будет собирать свою жатву. Искажение хочет осквернить… (что за слово ты не договариваешь, Уолтер?) …все сущее. Хочет видеть мир в огне. Макабрическая пляска, страх и ужас — аперитив для нерожденных и Искаженных, Интегра. Ничего нового. Я видел нечто подобное почти тридцать лет назад. — Из-за того, что случилось тогда, Артур очень долго не хотел заводить ребенка, — лаконично поясняет он. — Чудо, что он допустил твое появление на свет. Наше общее чудо, — он ласково, будто своего ребенка, потрепал ее по щеке. Он говорит — Чудо, но имеет в виду — Сотворение. — Тебе нужно поесть, — настойчиво напоминает Уолтер. — И препараты железа. Ты их принимала или опять сделала вид, что не увидела ничего на столике? Он добавляет: мне кажется, у тебя проблемы со сном. Бледный вид, синяки под глазами. Ты вообще спишь, Интегра? Хотя бы перед закатом несколько часов, хотя бы перед сменой? Интегра спит в машине — в основном. Клюет носом в фургончике. Дремлет в поезде или в самолете. В самых неудобных местах и позах, чтобы не проваливаться в сон слишком глубоко. В последнее время это происходит слишком часто. Нервы ни к черту, что ли… видел, какой здоровенный волколак встретился нам в Манчестере? Он задрал рядового Сайзмора, буквально выгрыз ему печень, никто даже среагировать не успел. (я должна была среагировать) И что самое странное — атаки вампиров участились. Тебе так не кажется, Уолтер? Сколько нападений раньше были фальшивыми, если считать по десяткам — восемь? И в лучшем случае один-два приходились на настоящих вурдалаков или каких-нибудь залетных стригоев. А теперь этих залетных все больше и больше. Почему их так много в чертовой Ирландии — из-за соцпакета, что ли? — Они наглеют, — задумчиво отмечает Интегра. — Беснуются. Делят территории. Делят людей, которые на них живут, — веско дополняет Уолтер. — И что сложнее всего с этими тварями — они старательно ищут себе ширму среди людей. Пока мы разбираем очередную «подделку» какого-то загипнотизированного больного недоноска, они сжирают двух-трех человек безо всякого для себя вреда. Могу себе представить, какие о нас ходят слухи — кривоглазые кретины, неспособные отличить вампирский укус от человеческого. Впервые на ее памяти отец жалуется — не хватает людей. Всех самых бравых вояк разобрали из окрестных частей, снарядили всеми жалкими Твореньицами Ричарда (о, он никогда не был в них хорош), всем снарядили по амулетику из пучка сена и лягушачьей лапки, а не помогает! Процент погибших дорос до пяти — немыслимо! Никогда не было так много! Карта звездного неба в его кабинете становится все больше и подробнее. Но это не попытка ее разгадать — отцу прекрасно известно, что происходит в мире. Это попытка ее приструнить. Повлиять на нее с земли. Или просто стравить пар, сорвать ее, скомкать и, яростно рыча, перечертить набело, когда станет понятно, что звезды и планеты отчего-то совсем не хотят подчиняться Артуру Хеллсингу. Ярким, алым цветом полыхает на этой карте Меркурий. Как никогда огромный. Как никогда — близкий к земле. Переменчивый, крылатый — собакоглавый Германубис скалится им кровавой пастью, предвещая свой грозный, победоносный путь. Ричард пытается вырвать у него из руки кадуцея. Пытается заклеймить его пентаклем — вся природа Ричарда суть Искажение, с самого начала, с самого первого его письма папе. — Интегра? — слышит она тревожный голос Уолтера. — Ты засыпаешь сидя. Тебе подлить чаю? Кофе, может быть? — Мне не помешал бы стаканчик добротного папиного виски, можно в тот самый кофе, — морщится Интегра, пытаясь звучать так, будто шутит, но Уолтера тревожит сам факт того, что эта шутка пришла ей на ум. — Если уж тебе так этого хочется, то пригуби немного, но в особняке, — он звучит сдержанно, но получается все равно укоризна. — Там, по крайней мере… безопаснее. — Нихрена подобного, Уолтер, — невольно вырывается у нее. К его чести: он не пытается лгать и изворачиваться. Даже бровью не поводит. — Там рядом с тобой буду я, — преспокойно произносит он. — Интегра, если тебя что-то тревожит… Вместо ответа Интегра широко зевает и хищно щелкает зубами. Но выражение лица у нее при этом — мягкое, почти расслабленное. — Меня ничего не тревожит и не может потревожить, пока я «в поле», — спокойно замечает она. — Мне лучше здесь. Лучше в этих палатках, в этом кочевье. В этом что-то есть, Уолтер. — Мне сложно судить, Интегра. Я родился и вырос в Лондоне и с трудом представляю себе что-то дальше Дувра. Спроси меня, что у Каталонии за столица — я сразу и не вспомню. И это не потому, что я глуп. А потому что мне это не нужно. Интегра читает между строк: только здесь ты получишь то, что по-настоящему нужно тебе. Уж мне ли этого не знать. Как Творение проживет без руки своего Создателя? На следующий день в стычке с озверевшими оборотнями гибнет сразу два солдата. Интегра замечает, что уже не Уолтер, а отец Максвелл вежливо теснит в сторонку отца Макнамару и доходчиво объясняет ему, кто на какой территории занимается, а главное — кому стоит все свои возражения засунуть в задницу. Интегра и сама до конца не понимает, почему Энрико, такой почти привычный ей, такой завораживающе спокойный и красивый, пугает ее именно в этот момент.