Часть 15

      

Февраль, 1997 год

— Что это? — устало спросил Энрико, швырнув свой плащ на соседний стул. — Херес, — лаконично пояснила Хайнкель. Ее как будто обидело, что он прошел мимо нее, стоящей с этим дурацким пластиковым стаканчиком в руке. — Твой любимый амонтильядо. Максвелл не столько сел, сколько стек в кресло главного ординатора и одним взглядом попросил Хайнкель запереть дверь в комнату. Он настолько вымотался и нанервничался, что у него не нашлось бы сил даже на то, чтобы закурить. — Если у тебя где-нибудь лежит двадцатилетний «Чивас», он сейчас был бы более уместен. — Ты посмотри, какой эстет, — Хайнкель фыркнула и, подумав, залпом опрокинула херес. — Ты же его терпеть не можешь, — проговорила она, чуть поморщившись. — Ага. Но он сразу бьет по коленкам. И от него хорошо засыпается, — Максвелл зевнул и всем телом потянулся вверх. Идиотское состояние. Он устал до дрожи и до полного изнеможения, но сна ни в одном глазу. — Как она? — спросила Хайнкель, усаживаясь в кресло напротив. Она успела переодеться и где-то принять душ, обзавелась тремя свежими царапинами на лице и здоровенным таким фингалом под левым глазом. Последний, впрочем, был не от вражеского кулака: как она сама пояснила, это ее новенькая так зацепила, случайно. Хорошо хоть железкой своей не ткнула. — Устала, — коротко ответил Максвелл. Выворачивать душу ему не хотелось даже перед Хайни. Интегра выглядела дурно, очень дурно, но не критично. Перелом был «простой» и закрытый, если верить хирургу, обошлось без смещений и осколков, хватит и двух недель в гипсе: молодая крепкая девушка должна перенести такую травму легко. А вот с ногой все куда хуже. Она будет хромать некоторое время, возможно — станет еще хуже видеть, она ведь и без того близорукая. Это из-за чудовищной кровопотери, но он успел как раз вовремя. Прописаны постельный режим, препараты магния и железа, хорошее питание, покой и забота. С последним могут быть сложности, учитывая все обстоятельства. — Когда мы вылетаем в Рим? — голос Хайнкель прозвучал холодно и неотвратимо. — Максвелл, там уже и Херонимо заинтересовался, чем ты тут, мать твою, занят. — Старый пердун активизировался, — фыркнул Энрико. — Ну так передай ему, что у «Искариота» некоторое ЧП, из-за которого мы задерживаемся в Лондоне на неопределенный срок. Повисла пауза, которую даже злой назвать было сложно — смертельно уставшая от всего, что произошло с ними за эти два года, Хайнкель чуть не загорелась на месте. — Объясниться изволь, — произнесла она хорошо знакомым им обоим тоном, этим «Рональдо-тоном». — Рико, я на это… — Если бы я мог сейчас забрать Интегру в Ватикан, мы вылетели бы в Рим следующим же рейсом, — сухо ответил Максвелл. — Но прямо сейчас это невозможно. — Так, — выдохнула Хайнкель, закрыв глаза. — Так… ладно. Ладно, допустим. Допустим, что это обосраться какая причина… — Это причина, Хайнкель. — …игнорировать свой сан, свою миссию, свою Веру, свои амбиции! — Хайнкель, уймись. — Допустим, что нам гипотетически — лишь гипотетически! — и впрямь необходимо увезти твою девчонку в Ватикан, а взвалить ее на плечо и потащить тебе стояк мешает. — Язык придержи. — А ты мозг включи! — Вольф резко отбила его ладонь от своего лица. — Хватит руки распускать, Рико, второй раз этот фокус не сработает! Я в чем-то понимаю тебя. Но если уж ты настолько тронулся по ней, то перевези ее самолетом! Ладно, нельзя самолетом, потому что она потеряла литр крови, ну так поездом отвези! Машиной! Рико, ей-богу, это несмешно! И как ты хочешь появиться с ней в Ватикане наперевес? Ты как это видишь — монашкой ее переоденешь?! Отцу Андерсону на поруки сдашь?! Как ты все это объяснишь?! — А это неважно, — глухо ответил Энрико, и Хайнкель вдруг осеклась. — Имело бы смысл об этом думать, если бы я мог сейчас ее увезти. Я придумал бы столько отмазок, что ей лично Херонимо руки целовал бы, а Папа удостоил высшей аудиенции, но это бесполезно, понимаешь? Я не могу ее забрать, а значит, мы остаемся. Ну или конкретно ты, — подчеркнул он, — можешь вылететь хоть сейчас в Рим. И тогда ищи себе другую работу, Вольф. Этот его тон, злой и колючий, вдруг подействовал лучше любых слов. Когда он вот так с ней разговаривал — это ранило ее. Они столько вместе пережили, столько прошли, столькому научились — особенно здесь! И вот он готов бросить ее ради какой-то юбки? Хайнкель до сих пор хотела разбить о его голову вазу, чтобы он вошел в разум, потому что эта дура никак не могла понять, что дело не в любви. Вернее, не в одной только любви. — Это из-за похорон? — сухо спросила она. — Хочешь гроб тащить вместе со всеми его присными? — Устройством похорон уже занялся его приятель, этот долговязый старикан, Айлендз, — отмахнулся Максвелл. — Я на них появляться не планирую, Интегре тоже нельзя. Дело… блядь, да во всем. Я даже не знаю, как подступиться к объяснению. — Начни с начала, — непреклонно попросила его Вольф, сложив руки на груди. Он глубоко вдохнул и выдохнул. А потом указал ей подбородком на кресло, в которое свалил все свои вещи. Она вынула из кучи и бросила на стол перед ним две потрепанные бумажные папки, которые сама же, по его просьбе, стащила из ящика письменного стола Артура, буквально рассыпавшегося на куски от одного прикосновения, настолько сильно он обуглился. А вот его содержимое чудесным образом в пожаре не пострадало. Вернее, магическим образом. Видимо, Артур предвидел нечто подобное и заговорил обе рукописи от огня. Первой была магистерская Интегры — трогательная черта характера Артура, о которой никому было невдомек. Максвелл вновь почувствовал любовь этого человека — огромную, языческую, неколебимую и перепуганную. На полях этой вымученной рукописи были пометки, сделанные его рукой, между страницами, на скрепке сверху — маленькая ее фотография, на ней Интегре было лет десять-одиннадцать, она тогда носила очки все время, и волосы собирала в смешной, украшенный бантом сверху, хвостик. Такой Энрико ее не знал, не застал, об этой девочке он не слышал с чужих рассказов — прошлое «мисс Хеллсинг» до болезни отца будто было предано сожжению, о нем не принято было говорить даже среди слуг. Лишь глядя на этот снимок, Максвелл в полной мере осознал, насколько она похорошела, даже если считать только первую их встречу. Эта очаровательная маленькая девочка с хвостиком расцвела так ядовито, так опасно, что от одной мысли о ее красоте кровь его начинала кипеть. Воистину, кто угодно другой нагоревался бы, но только не он. Артур сделал верный выбор в пользу Энрико: Максвелл уже по ее детской фотографии отметил, какой жесткой была линия ее губ и подбородка, а он ведь знал, какой мягкой и нежной она может быть. Кто еще мог бы раскрыть это в ней? «Это все потому, что здесь она еще не Чаша, — подсказал ему холодный рассудок. — И раскрыть ее мог бы любой, хвали Господа, что этот шанс выпал тебе». Спорить с этим было сложно. Но он ведь воспользовался, верно? Он ведь этот шанс не упустил. А вот вторая рукопись была куда… интереснее. Вернее было бы назвать это личным гримуаром. Огромная, толстенная тетрадь на старой, еще пергаментной бумаге: такую в Лондоне производили еще до Войны, и однажды заведя этот дневник, Артур Хеллсинг вел его всю жизнь. Спорадически и сумбурно, будто противопоставляя свою жизнь мирскую, полную военных забот и руководства, жизни магической. Но буквы выдавали его характер. Почерк, наклон… выбранные слова. Слова имеют значение. Слова определяют все. — Все началось с прадеда и прабабки Интегры, — Максвелл задумчиво погладил первую страницу гримуара, — вернее, все на них продолжалось. Фарра и Аматлея Ван Хельсинги были магами, если верить воспоминаниям Абрахама — невероятно сильными и слишком… увлеченными, назовем это так. — Ничего себе имена, — скептически произнесла Хайнкель. — Да, я тоже оценил цинизм и самонадеянность, но это вполне в их духе: уверен, что их звали по-другому при рождении, но для магов менять имена в порядке вещей. Уверен, что если бы у нас были записи их предков, мы тоже узнали бы кое-что… жуткое. Но достаточно и самих Фарры и Аматлеи. Максвелл не был уверен, как правильно подобрать слова: если бы не то, что он увидел в холле особняка, он и сам решил бы, что это просто досужие сказки. Ага, досужие сказки — мало он два года смотрел на то, как люди, не маги, способны распоряжаться лишь последствиями Творений Хеллсингов! — То ли в эпохе дело, то ли в их собственных убеждениях, но они выбирали кровь. — В смысле, магию крови? — уточнила Хайнкель. — Нет никакой магии крови, — поморщился Максвелл. — Как нет магии огня, магии воды — есть просто магия. Они называли это тавматургией — что-то вроде обета Творения. Как бы это объяснить… — Что это передавалось из уст в уста многие десятки поколений Хеллсингов, я полагаю? — она указала подбородком на гримуар. — Нет. Нет, строго наоборот. Дай с мыслями собраться. Вот смотри, — он полистал гримуар Артура, подыскивая подходящую иллюстрацию, — видишь пентакль? Это универсальный символ. И вот это тоже — Венера. Ртуть. Огонь. Юпитер. Чаша, — указывал он пальцем. — Все это шло от самого Вавилона до наших дней, почти не изменившись. Во всех этих символах нет никакой тайны, они доступны любому недоучке, который хоть раз слышал про Гермеса Трисмегиста. Это буквы, если хочешь. Магия — это стихотворчество. Полет фантазии. Но она опирается на эти буквы. — Ага, — недоверчиво протянула Хайнкель. — Выходит, что нет никакого ключа Творения, что ли? — Ключ есть всегда, — покачал Энрико головой, — но ключ в руках того, кто делает замок. Артур потому ничего особо не прятал и не зашифровывал, что ни я, ни ты — мы просто не сможем этого повторить, как не сможет подавляющее большинство людей, а тот, кто умеет Творить сам, не нуждается в чужих подсказках, это все равно что объяснять взрослому человеку, как ходить, он и так уже умеет это делать. — А если не умеет? — скептически спросила Хайнкель. — Ну или ноги поотшибало? Ну, эти их магические ноги? — Так не бывает, — покачал Максвелл головой. — Если тебе больше трех лет, и ты не чувствуешь в себе способностей, то ты не маг. Им нужно родиться. Ты с самого рождения себя понимаешь — ощущаешь у себя что-то вроде… конечности, что ли, которую никто не видит. Артур это так описывал: у тебя есть третья рука, которой нельзя ничего поднять, но которой можно Сотворить, Исказить и Разрушить. Для них это такие же действия, как для нас — ходьба, рукопожатие, поцелуй. Выучить это, постичь — нельзя никак. Это как цвет глаз. Артур понятия не имел, как работают, например, эти твои немецкие знакомцы. Так же и они — черт знает, что там насочиняли Хеллсинги. Тонкая материя, связь с потусторонним миром или чем-то еще — даже сам Артур не знает до конца, как это работает и почему оно всегда срабатывает конкретно у него. Но одно он знает… знал наверняка: их род, Каспаров род, как они себя называли, всегда был плодовит на магов. У них так редко рождались обычные дети, что это даже упоминания не стоит. — Погоди-ка, — Хайнкель нахмурилась. — Что-то не сходится. — Что тебе не сходится? — утомленно вздохнул Максвелл, у которого от всей этой чертовщины голова пошла кругом еще пару месяцев назад. — Интегра не сходится. Если она маг, то почему ничего такого не делала? Такого — это про взорванные головы, про головы, свернувшиеся внутрь, про лезвия из собственной крови. Про все то, что оставил в том коридоре после себя Артур Хеллсинг. Про остатки его могущества — Господь, Максвеллу было по-настоящему жутко воображать, что этот мужчина мог сотворить в лучшую свою годину! Что он мог Сотворить. — Или вся эта ее ловкость, прыжки, гибкость — это ее магия? — недоверчиво спросила Хайнкель. — Нет. Это ее физкультура, — серьезно ответил Максвелл. — И тем не менее, Интегра тоже маг. Но она — женщина, поэтому у нее все иначе. — Как современно, — скептически фыркнула Хайни. — И прогрессивно. — Магическим законам на эмансипацию насрать с высокой колокольни, — отрезал Максвелл, — как и гравитации. Интегра — женщина, по своей магической природе она медиум, «видящая сны». Конкретно она конкретно сейчас — спящий медиум, — он быстро отлистал дневник Артура на нужное место. — Вот. Вот оно — смотри, — он постучал пальцем по символу. — Для всего магического, что окружает ее, она — Чаша. Чаша, что никогда не бывает полна. Хайнкель выразительно скривилась, выражая все свое отношение к этой древней чуши. К тому, что она считала древней чушью. — Ага, как всегда, мальчишкам умение взрывать головы, а что девчонкам? — без энтузиазма спросила она. — Если это та самая «чаша», о которой я подумала. Максвелл посмотрел на нее со всей серьезностью, на какую был способен. — Всемогущество. Хайнкель потянулась за сигаретами, понимая, что высиживать этот разговор без них уже не может. Но ведь она сама все видела. А значит, хотя бы часть правды в том, что ей с чужих слов пытается пересказать Энрико, все-таки есть в этой истории. — Давай еще раз сначала, — выдохнул Максвелл, потянувшись за листом бумаги. — Вот Фарра и Аматлея Хеллсинги, не первые и не последние в Каспаровом роду, которые помешаны на крови. Все их Сотворение и Разрушение строилось на ней. Они заговаривали кровь, сжигали кровь, могли заставить ее вскипеть в человеческом теле — буквально что угодно. И для них чистота крови была важнее всего, что может напитать магию других Творцов. Ну и время располагало. Мир только-только открыл для себя вкус Империи, а следом за этим подтянулись Чемберлены с Лебонами и Ницше, которые только масла в огонь подлили. Хельсинги всегда предпочитали строить браки исключительно с другими магами. Но тут они решили пойти дальше. Он быстро начертил на глазах у Хайнкель, лицо которой все вытягивалось в процессе его рассказа, круг. Наспех разделил его точками, а потом поднял на нее глаза. — Какая мерзость, — отчетливо, по буквам, выговорила Хайни. — Они практиковали инцест? — Нет, они даже далекими родственниками друг другу не приходились, — Максвелл успокоил ее, чтобы тут же огорошить, — они планировали инцест своих детей. А потом детей их детей. И так каждый раз в течение вот этой штуки, — постучал он по кругу на листе бумаги. — Это Высокий Цикл, ему, если верить Артуру, подчиняются все подлунные Твари. Твари — это… — Не объясняй, я понимаю, кто это, — она отмахнулась. — Почему тридцать лет? — Черт его знает, а почему Юпитер пятый от солнца? — раздраженно спросил Максвелл. — А почему нежить беснуется на его асценденте? А что такое асцендент? Нет, не тот, который в обычной астрономии — это какой-то их, алхимически-припизднутый, асцендент. Я тебе об этом рассказываю и чувствую себя кретином, который гороскопов начитался, и тем не менее… тем не менее — он существует. Последние сто лет это старательно доказывают. Фарра и Аматлея… хм, Сотворили кое-что для своих детей. Хотя я бы назвал это проклятием. — Боюсь представить, как бы их перекрыло, если бы у них родились два мальчика или две девочки, — пробормотала Хайнкель. — Им такой вариант в голову не приходил? — Он невозможен, — Максвелл снова потер лицо руками. Эта запутанная херня с ума его сводила своей сумасшедшей, но все-таки логикой. — Они маги от магов, из Тарса, пришедшие от самого Вифлеема, от иисусовой колыбели — понимаешь? Это у них в крови. Если есть один, рождается другая, для другой рождается первый — так всегда. Мальчиков и девочек во всех ветвях семьи всегда будет поровну, потому что Ключ ищет Чашу. Все дело в медиумах, как я понял, но Артур сам не знает наверняка, что призывает Чашу и Ключ, он никогда не общался ни с одним медиумом на эту тему. Это лишь его предположение. — Ага… — Вот тебе и ага. Когда они родили дочь, их старшему сыну уже было за двадцать. Они ее подарили… Сотворили для него. А поскольку магия — это буквы, и каждый маг — он художник, он видит так, как хочет, то они решили подстраховаться на тот случай, если дети не захотят исполнять их волю. Они повязали их кровь на кровь, Чашу к Ключу. И если воля не будет исполнена, Творение пойдет по цепочке крови дальше. Их будет тянуть друг к другу неотвратимо, когда Чаша будет тяготиться пустотой. Когда Медиум пробудится окончательно. — Боюсь себе представить, как они это детям объясняли, — пробормотала Хайнкель. — Особенно девочке. — Они ничего не объясняли. Магам не нужно это объяснять, это не в их правилах. Сильный маг должен, обязан до сего дойти сам, хороший родитель будет лишь наблюдать за своим ребенком со стороны, подсказывать, предлагать направление (не направлять, а предлагать!), смотреть, делать выводы… но никогда не вмешается. Это просто бесполезно — нельзя заставить другого мага чувствовать свою магию так же, как чувствуешь ее ты. Они чувствуют Творение на себе, как… ну не знаю. Как попадание снежка. Как прикосновение к голове. А девочке и подавно не объяснишь, если ты Ключ, а она — Чаша. — Да что ты заладил! — взвинтилась Хайнкель. — Будто это что-то в самом деле настолько решает! Рассказываешь мне про какую-то ебанутую евгенику, а сам будто… — Решает! Чаша пробуждается позже! — почти прорычал он. — Мальчишки раньше созревают, с самого детства, едва только на ноги встают! Мальчики быстро находят, куда себя приложить, овладевают своими способностями в то же время, что и речью! Чаша спит! Пока не… ну… в общем, пока она спит — она притягивает к себе все потустороннее. Она медиум не потому, что видит сны! А потому, что ведет их через сны! Ведет к себе! Теперь тебе понятно? Максвелл быстро нашел ту часть, которую он читал в палате Интегры: самую пугающую статистику, отмеченную на двадцать седьмом делении цикла. Это было время, которое он уже застал, по названиям и по датам, он легко припомнил некоторые описанные места и сухо обрисованные события. — Видишь? — лист был исписан мелко-мелко, почти бисерно, и пугал обилием выездов и заданий. — Это Ирландия, это время, когда Интегра начала выезжать на задания. Ты только посмотри, сколько их было только за девяносто пятый! Хайнкель ошарашенно посмотрела на него. Потом обернулась через плечо, в сторону палаты, где Интегра, накачанная обезболивающим и снотворным, наверняка в этот самый момент видела сны. Сгущала краски вокруг себя. Заворачивала асцендент спиралью. — Хочешь сказать, — прохрипела она, — что все это… — Да. Это не они реагировали, не «Хеллсинг» отправлялся туда, где случались неприятности, — Максвелл откинулся в кресле и все-таки потянулся за сигаретами во внутренний карман облачения. — Это сам факт ее присутствия провоцировал их, потому что она, как считает Артур, близка к пробуждению. Тем более в Ирландии. Там, если верить Артуру, всегда хозяйничали друиды в огромном количестве. Мощные места, магия там бьет из-под земли, поэтому и нечисти там вольготно. В Италии таких мест практически нет, — он судорожно затянулся и выдохнул дым, засмеявшись самому себе, — из-за нас. Ватикан всегда отпугивал нечисть. — Неужели вера способна причинить им вред? — Вера — нет, — отрезал Максвелл, наивно спросивший у захохотавшего Артура примерно то же самое, — а вот костры и преследования — еще как. В Риме всегда было слишком живенько для нечисти. И слишком жарко. По-настоящему сильная нечисть очень плохо переносит жару. Любой северный маг на южных монстров смотрит примерно как мы на сверчков. Это так тупо, но Ватикан лишил себя возможности изучать нечисть просто географическим выбором резидентуры! — Господь, — только и нашлась Хайнкель, — это что же за отец позволял бы своей дочери такое безрассудство?! В тот самый разговор с Артуром Максвелл спросил у него и об этом. Вернее, проорал, хватаясь за голову. Ну не мог он не вспомнить все те случаи, в которых Интегра буквально совала голову в чью-то пасть! И она по своей детской тупости пыталась кому-то что-то доказывать! Пока вы скрывали от нее это — зачем, если она все равно почувствовала бы?! — Она же… да ты сам знаешь, какие отродья там скакали! А он еще и верит… верил, в смысле, что она… что это пробуждение значит вообще? С чем оно связано-то?! Только не говори, что какая-то очередная похабщина — я взвою от ваших дурных самцовских законов! — Никто не знает. — Это как? — оторопела Хайнкель, даже сигарету выронила. — Вот так, — раздраженно ткнул в страницу пальцем Максвелл. — Кто, по-твоему, писал этот гримуар? Артур — мужчина! Он до Войны родился! Все его поколение вообще слабо представляет себе, как общаться с женщинами, он на этом фоне еще ничего так держится! А ты предлагаешь ему разбираться в женской магии! Никто из них даже не попытался бы это сделать! Есть общие законы — этого достаточно! И что тут понимать, все ведь в названии! Чаша — воронка, спираль, древнейший символ материнства. По ее краю нечисть соскальзывает вниз и барахтается, пытаясь наполнить ее, пытаясь слиться с ней. Она пытается уйти в землю и очиститься водой — женское начало оживляющее, потому что оно Дающее. Так Артур отвечал ему с горьким, истеричным смехом. Нельзя сберечь от этого медиума — она проснется, она станет собой, она будет манить нечисть, а та будет покоряться одному движению ее руки. И я совсем никак не могу ее от этого сберечь! — Сейчас, пока Интегра спит, — он вновь услышал голос Артура в своих воспоминаниях, — они не понимают ее. Нечисть будет кружить вокруг нее, будет пытаться ее укусить, как тупая бродяга пытается укусить того, кто решил ее накормить и приголубить. Но когда она проснется… нет, всегда найдутся такие, что будут глухи к зову Чаши. Всегда найдутся те, на ком печать чужого Творения. Всегда будут те, кто сможет переломить свою жажду поклониться ей, встать на колени, но таких будут считаные единицы. Это в их крови — через Чашу нечисть пытается причаститься жизни, она хочет ее вернуть. Где-то в глубине своей души они верят, что через ее человечность они и сами вновь станут людьми. Если ей и угрожает что-то, то это ее же собственная глупость. Для нее все это не так опасно, как для вас. Интегра рискует в два, в три раза меньше… и я хочу, чтобы она могла защитить себя сама. Могла, пока Чаша еще не жаждет быть полна! И чем она ближе к пробуждению, тем хуже ей будет! Она потеряет саму себя! Я ведь хотел, я пытался это пресечь! Из мрачного воспоминания об отце Интегры, который не столько сказал это, сколько провсхлипывал в ладони, Максвелла вырвал голос Хайнкель. — И это все просто для чистоты крови? Тоже мне, Птолемеи отыскались! — Нет, не только, — Максвелл подергал подбородком. — Все дело в Сотворении. Хеллсинги относятся к рождению детей не так, как мы с тобой. Кто-то любит детей, кто-то их ненавидит. А Хеллсинги их Сотворяют. Им нужно было идеальное Творение, кровь от крови. Великий магический внук, если хочешь. Они искренне верили, что на вершине каждого Цикла ребенок с такой кровью не просто будет приманивать к себе нечисть, если он девочка, не просто сможет вскипятить ее изнутри, если он мальчик. Этот ребенок позволит нечисти оборачиваться… ну, во что угодно. Во что захочет этот самый ребенок. Максвелл еле-еле сдержал дрожь. Интересно, каким человеком вырастет ребенок, у которого будут подобные способности и возможности? А главное — это искреннее, наивно детское желание познать самые темные и потаенные стороны жизни, присущее каждому магу с рождения? — Надо отдать должное, дед Интегры отчаянно сопротивлялся желанию родителей. Выдал сестру замуж, сбагрил ее за море… и передал проклятие Артуру по наследству, — Максвелл закурил и устало потер лоб. — И Артур от него тоже был очень не в восторге, когда смог его «прочесть» в своей крови. — Но дочь он все-таки завел, — скептично хмыкнула Хайнкель. — Или он не боялся, потому что у него был Ричард и он надеялся, что проклятие на нем отыграется? — Ты не поняла, что ли? — поморщился Максвелл. — Ричард ему вовсе не брат, это так, магические обращения, потому что он ему вроде как брат в магическом искусстве, хотя если бы все было так просто... Там вообще какая-то мутная история с сестрой Артура, которую они вывозили тайком с Континента. Артур именно тогда, наконец, понял, что его Чаша пробудилась. Она звала его, но… скажем спасибо английскому пуританскому воспитанию. — Ты еще протестантскую этику похвали. — И ей тоже, да. Он был в ужасе, когда понял, к чему его тянет. Сестру сбагрил куда подальше по отцовскому примеру, чтобы Чаша не заборола его волю, это не так-то легко сделать, когда ты — Ключ. Отрубил себе искушение, если хочешь. Так что да, на самом деле Ричард — его племянник, а не брат. Вот теперь до Хайнкель начало, наконец, доходить. Она посмотрела на него диковатым взглядом. А потом и сама припомнила все то, что мельком видела в особняке. Ричард Хеллсинг — скользкая, двуличная мразь, в самом прямом смысле слова. Все эти его театральные ужимки, потирания ладошек. Великий магистр Сириуса, как же! Он терся рядом с Интегрой почти десять лет… и все это время он выжидал. — Артур — редкостный мудак! — отмерла наконец Хайнкель. — Не говори ты так, не руби с плеча, — покачал головой Энрико. — Что ему было делать? Убить его? Думаешь, это прямо с детства проявляется? И потом, Артур не думал, что у него самого будет дочь, он не планировал детей, никогда. Он растил мальчишку, пока мамаша не отправилась куда-то на восток. Он его любил. И Ричард всегда делал вид, что относится ко всему этому магическому «со своей стороны». У него поэтому ритуалистика совсем другая, не как у их Каспарова племени. Фламель недоделанный. Он предпочитает ртуть, ему больше нравится Искажение, а не Сотворение. Для Творений нужна фантазия, а у него даже костыля под нее не найдется. — Этот твой не-мудак, все о себе зная, все-таки родил ребенка! — рявкнула Хайнкель. — Еще и выжидал, сука такая! На склоне лет! Только не говори, что он так проникся к Ричарду, так его любил, что решил подарить ему свою дочь, как его чокнутые дед и бабка! — Нет, блядь, ты за кого его держишь?! — повысил голос Максвелл. — Его заставили! Хайнкель осеклась и посмотрела на него неверяще. — Чего? Ему Королева в трусы полезла, хочешь сказать? — Нет. К нему в трусы полезла его мать. Хайнкель уронила голову на стол и горько застонала, и Максвелл, в общем-то, прекрасно ее понимал. Сам он после разговора с Артуром очень сильно хотел побиться этим самым лбом о стену, пытаясь уложить в ней весь этот магический разврат во что-то целостное. Получалось с трудом. — Как? Как к нему могла полезть его мать? — глухо спросила Хайнкель. — Ему тогда сколько лет было?! А ей?! — Под сотню, если я правильно понял, а то и больше. Блядь, да не пялься ты на меня так, я не брежу! Ты все еще не поняла? — Энрико развел руки и покачал ими, как чашами весов. — Абрахам выбрал вместо своей сестры другую женщину. Он был уверен, что она не маг, поэтому с такой легкостью решился на роман. Обычная девчонка, он увел ее у первого мужа — но это все, что он себе позволил крамольного или предосудительного. Там какая-то мутная история, они вместе то ли охотились на кого-то в Трансильвании, то ли он спасал ее в Трансильвании от кого-то — Абрахам нечасто об этой истории распространялся. Мужчины из рода Хеллсингов всегда сторонились женщин, которых выбирали, они для них были объектом Творения, его ингредиентом, понимаешь? Она прожила с ним почти тридцать лет, но потом сбежала, Артуру тогда и пяти лет не было. «Найти бы точно такой же гримуар Абрахама, — мрачно подумал Максвелл, — там эта история должна быть изложена в хоть каких-то подробностях». — Когда мать пришла к Артуру, ее не тронули годы, она была даже моложе, чем в день, когда бросила мужа. Она была жаждущей Чашей. И Артур был уверен, что кто-то ее Исказил. Кто-то продлил ей жизнь и переделал ее сущность. — В смысле — пришла? — недоуменно спросила Хайни. — Так взял бы и не пустил ее к себе! На кой черт ему три вооруженных взвода тогда?! — В смысле — во снах! — раздраженно ответил Энрико. — Вот что называется проснувшимся медиумом, поняла?! Кто-то вот так ее Исказил! Повисла неловкая тишина. Да, блядь, Максвелл и сам не мог понять, как такое возможно. Но забеременела от Артура его тогдашняя секретарша, миленькая девушка двадцати лет, «совершенно невзрачная», как аттестовал ее сам Артур, влюбленная в него по уши. А он всегда внушал таким вот маленьким нежным девушкам ужас, трепет и наивное желание укрыться за широкой мужской спиной. Когда она ему это сказала, своим тоненьким заикающимся голосочком, Артур так и не смог вспомнить, а спал ли он с ней вообще, прикасался ли он к ней хоть раз, хотя бы мельком, хотя бы в фантазиях. И гинекологический осмотр подтвердил, что она технически девственна — но такое бывает, этот казус при беременностях нередкий. Но сам Артур отлично знал, с кем зачал. Его мать Сотворила свою часть. Он мог только попытаться выровнять, спасти будущего ребенка — и Сотворил свою. А потом его мать умерла — он это почувствовал. — Погоди, погоди… — Хайнкель вцепилась в свои волосы. — Я что-то не… Интегра, выходит — и есть эта волшебная и долгожданная магическая внучка?! — Нет. — Да почему?! — чуть не взвыла Хайнкель. — Да потому что мать Артура — не Хеллсинг, что тут непонятного! — рявкнул Максвелл. — Если хочешь, это другой, мать его, магический инцест, хер знает зачем задуманный! У магов принято все свои межличностные проблемы решать инцестом, как я понял из этой злоебучей истории! — Госпо-о-о-одь, — простонала Хайнкель. С ней сложно было не согласиться. Они долго курили молча. Максвелл все пытался понять, как внешне пристойная паравоенная организация изнутри могла оказаться вот таким вот чадящим ведьминым котлом, в котором черт знает что еще было намешано. Но мысли его волей-неволей соскакивали туда, в палату, где спала Интегра. Милая его девочка. — Неудивительно, что посреди всего этого адского дерьма Интегра предпочла повеситься тебе на шею, — будто прочитав его мысли, произнесла Хайнкель. — Ты ей хотя бы не родственник. Она ведь… — Она ничего не знает, — Максвелл прикурил следующую сигарету от предыдущей. У него от голода и недосыпа аж в глазах помутилось — надо бы завязывать… на сегодня. Хотя там в пачке все равно всего три сигареты остались, нечего их таскать с собой. Докурить уже и завязать до конца дня. — И не чувствует? — Пока — не чувствует. Может, это потом к ней придет. Но подозревает точно. Ричард — мудак, и он как будто не пытается от нее скрываться. Вьется у нее, за плечи лапает… ну, ты и сама все видела. — Артур мог бы держать его подальше от семьи, — неприязненно произнесла Хайнкель. — Если уж он не мог пристрелить эту скотину. — Нет, не мог. Максвелл пожевал губами. Эта часть истории произвела на него самое жуткое и самое сильное впечатление, потому что подспудно он догадался, что Артур рассказывает ее не как обычную семейную трагедию, не как предостережение, а как настоящее указание к действию для него, для «Генри», которым он так и не успел стать. — Нет, не мог… потому что? — Потому что Артур хотел со всем этим покончить. Давно еще, десять лет назад. Максвелл снова вынул из папки фотографию Интегры. Милая, милая девочка, трогательная. И безмерно любимая. Он не собирался вываливать на Хайнкель еще и этот аспект, но догадался о нем еще до того, как Артур озвучил всю правду до конца: он боялся, что проклятье сработает не на брате, а на отце. Он боялся, что когда Интегра проснется… Он не хотел это проверять. Он так сильно ее любил, что отдать свою жизнь в обмен на ее будущее было для него так же естественно, как для Энрико закурить. В этом был он весь — так Ричард рассказывал о нем, о том, как магия опротивела ему, как он предпочел Сотворению обычную человеческую рутину, как он растерял свой бесконечный магический потенциал, рассеял его по крупице между бытовухой служения Короне — едва ли монархи Британии понимали, что за человек им служит. Они были совершенно уверены, что Хеллсинги, эти Великие Магистры, польстились на щедрые субсидии и обещание покровительства. С другой стороны… С другой стороны, разве Артур не попросил в итоге покровительства у Ватикана? Не напрямую, косвенно, но все же… — У Хеллсингов вообще беда в отношении к женщинам, это их слабое место. Но Артур так сильно любил Интегру, что решил это пресечь. — Ну да? — хмыкнула Хайнкель. — Да, и притом радикально. Артур решил, что он сильнее своих деда и бабки. И раз уж у Интегры такое причудливое появление на свет, то он просто завяжет проклятье на самого себя — это же вопрос крови, а кто лучше него распорядится ею? Решение изящное. Но самоубийственное — подобной выходки Фарра и Аматлея не предусмотрели в своем Творении, ведь магия — это жизнь, а не смерть. Да и они ведь были порядочными верующими протестантами. — Да я уж вижу! — О, кто мы такие, чтобы судить еретиков-синкретистов, — отмахнулся Максвелл, — мне тебе про все Соборы и расколы напомнить? — Риму, по крайней мере, хватило ума гонять оккультные ордены и тамплиеров сжечь. — Я и не спорю, что в этом вопросе мы праведнее, вне всякого сомнения. Но и Артур считал себя вполне порядочным англиканином. И в своей волшбе честно исповедовался каждое воскресение перед капелланом. — Примерно как ты — в блуде. — Нет, я свой блуд держу при себе, отцу Андерсону о нем знать не стоит, от зависти помрет. Они оба истерично хихикнули, снимая напряжение. — Так вот. Артур ведь получился и Ключом, и Чашей из-за этого… инцидента с матерью. Он наметил более-менее подходящий возраст, когда Интегра сможет справиться с потерей, но еще точно не проснется. Он готовился передать «Хеллсинг» ей в надежде, что ритуал ослабит ее природу, не даст Интегре сдаться собственной природе и… ну, ты поняла. — Отупеть, ты хотел сказать? — ядовито спросила Хайнкель. — Проникнуться, — постарался подобрать более мягкое слово Максвелл, но мысленно с ней согласился. — Со стороны Артура это был очень длинный суицид, но полностью в его глазах оправданный. И все, кто был хоть немного сведущ в магии, увидели, что это его последнее Разрушение. Артур в принципе не любил Разрушать и почти никогда не Искажал. Он был Создатель по натуре. Искатель, творец… Хайнкель нахмурилась. Да, это было очень в духе того Артура Хеллсинга, которого она знала, который на всех производил одинаковое подавляющее впечатление, который мог одним своим присутствием внушить ужас. Если он так ненавидел кого-то, то как же сильно он, должно быть, умел любить. Он вполне мог вырвать из своей груди сердце, чтобы осветить им дорогу своей дочери. Чтобы ей не навредить. — Полагаю, есть еще какое-то «но», — спросила она мрачно. — Да. Наш венценосный магистр Сириуса, за все хорошее против всего плохого. Максвелл снова почувствовал, как в нем абсурдно, против всякой логики, вскипает ярость. Артур уверял его, что на обычных смертных действие Чаши не распространяется. Значит, ненавидел он сам. Без участия Интегры. Из-за нее, но не по ее воле. Бедная малышка, столько лет терпеть этого ублюдка рядом с собой. Очень опасного, если верить Артуру Хеллсингу. — Ты никогда не замечала, что у него с руками? — Какие-то шрамы, — сразу же припомнила Хайнкель. — Белые шрамы, как будто он руками в стеклянном крошеве шарился. Но я думала… — Да, я тоже думал, что это его какой-нибудь оборотень покусал. Или нечто в этом же духе. Но нет, это было его Искажение. Он пресек ритуал Артура своим. Он смешал свою кровь, кровь Интегры и вернул ему жизнь, много, лет на тридцать минимум хватило бы. Ричард дал проклятью Обещание — он швырнул в него и себя, и Интегру. Поэтому оно было так щедро. Поэтому Артур вышел из этой смерти почти не пострадавшим. Но… Сотворение, как говорил ему Артур — ритуал жестокий. Магия редко бывает добра, когда она питается от крови. Она в сути своей покорна, ищет исцеления, ищет земли, в которую может уйти, чтобы множество циклов спустя переродиться. Сотворение требует жертвы. Но даже эта жертва — ничто по сравнению с тем, как может расплатиться Искажение. И тем более — Разрушение. Хвала Господу, что Интегра в этой схеме — жертвенный сосуд, слишком глупый и юный, чтобы понимать произошедшее. Если проклятие не исполнится, отыграется оно только на том, кто к нему взывал, а не на том, кто должен был его вместить. Что взять с женщины, верно? Так думал Артур. На это он надеялся. — Но — он мог бы отомстить? Ричард мог бы отыграться на Интегре? — Хайни, они умудряются детей через сны зачинать, а ты про какую-то месть. Артур был уверен, что их обоих нужно держать подле себя. А Ричард еще и оскорблялся в лучших чувствах, он чище праведника и вообще Магистр Сириуса. Хотя сам Артур говорил, что это — магическая уловка. Это фальшивое имя. — Типа твоего Генри? — хмыкнула Хайнкель. — Да, и это нихера несмешно, это очень важно. Магия — это буквы, помнишь? Имя определяет форму. Именем можно обманывать. У Интегры, если ты не видела, вообще четыре имени — она Интеграл Файрбрук Уингейтс Уингейси, чтоб никто наверняка не знал, какое из них истинное, это было только самому Артуру известно. Артур взял то, что выдумал его отец — Хозяина Северных Ключей. Какие ключи, какой Хозяин — это неважно, важно прикрыться от магии, сбить ее с толку. Ни в каких магических орденах и ковенах Хеллсинги никогда не состояли, а твои немецкие приятели — считай их этаким литературным кружком. Ричард на самом деле не Хеллсинг — у него какая-то дебильная немецкая фамилия, я ее сразу не выговорю. Он тоже переназвался. Имя дает и отнимает силы, если его правильно использовать. И они вовсе не Хеллсинги, если уж на то пошло, а Ван Хельсинги — сечешь? Так что быть Генри, а не Энрико — это очень правильно, если имеешь дело с магами. — И что скрывает своим именем Ричард? — Артур считал, что Меркурия. Покровителя изменчивости и Искажения. А называется Сириусом, потому что это ужасно смешная ирония. — А что смешного? — А я ебу? То же, что и в асценденте понятного. Они снова помолчали. Хайнкель заговорила первой, притушив окурок о свою ладонь. — Когда я сказала, что люблю приключения и готова за тобой и за ними хоть в огонь, хоть в воду, я не думала, что ты попадешь ногами в такой жир, Рико. Это удивительно, как ты умудрился найти подобную жопу... во всех смыслах. Ричард знает? — О чем? — устало спросил Максвелл. — О твоих с Интегрой шашнях. — Шутишь? Этот придурок настолько искренне убежден в своей неотразимости, что не видит себе соперников. Он боялся только Артура, потому что его Искажение — ничто рядом с Сотворением Артура. Он уверен, что я просто ищу Истины, думает, что использует меня и все ватиканские знания в свою пользу. — Это какие же знания? — прищурилась Хайнкель. — Все, какие я только смог выудить у «Андреев». И те, которые смог придумать. Он ничего не подозревает, я кормил его в час по чайной ложке, а он рад глотать — понимает, что я представитель аж целого Ватикана, а он не будет легко расставаться с секретами. А любые неудачи списывает на то, что такие высокие истины сложно друг к другу «пристают». — И что ты планируешь теперь? Максвелл думал об этом все то время, что провел в палате Интегры, пока она спала. Ее тонкий, чувственный профиль в полумраке, на белых простынях. Ее волосы. И Обещание. Оно ведь прозвучало между ним и Артуром, даже если его не закрепили ритуалом и кровью. Пусть так, для него важнее сила собственного слова. Слова определяют все. — Устроить официальное расследование. Не самому, конечно, но через этого Айлендза или еще через кого. Ричарда под арест до официального разбирательства его вины, он же пытался в вентиляцию влезть вместо того, чтобы спасти Артура. И звонил он почему-то мне, а не по спецлинии связи с Минобороны. Затянуть можно на несколько месяцев, если сильно захотеть. Да и в самом деле нужно разобраться, откуда эти молодчики возникли. Что-то в них было нечисто, Хайни. Я не поверю, что Хеллсинги не сталкивались с чем-то подобным раньше, однако все их силы были сметены, кроме… — Кроме Интегры и Артура. — Да, кроме них, — рассеянно ответил Максвелл. — И… той штуковины. Весь этот разговор, все то время, что Энрико путано, перескакивая и пытаясь самому себе объяснить происходящее, пытался все разложить перед Хайнкель, над их разговором висела эта тень. То, что было в подвальной комнате, где Интегра приняла последний бой, а Артур принял свою смерть. То, что восстало, когда они с Хайнкель спустились в подвал спустя час после того, как Интегру увезли на операцию. То, что обросло у них на глазах плотью. И оно бесцеремонно удалилось прямо у них на глазах — сквозь стену. А ведь Ричард ему клялся, что все его эксперименты по Искажению провалились! И этот придурок был удивлен не меньше, чем они! Это от него сраный магистр Сириуса пытался спрятаться в вентиляции! Если бы не Уолтер, который с шипением оттащил их от подвальных помещений и на ходу прорычал им в спины, что все в полном порядке и они ничего не видели, то Максвелл точно попытался бы эту Тварь пристрелить. Или, что куда лучше, утащить в Ватикан. На изучение. Нет, какой уж там Ватикан — потрошить ее под носом у Херонимо, чтобы тот обалдел от счастья и по старинке отправил его на костер? Нет, такие аргументы нужно подсовывать, хорошенько их изучив. И по возможности — разговорив. — Теперь ты понимаешь, почему нам закрыта дорога в Рим? — спокойно произнес он. — У меня тут столько дел и полномочий, что только успевай делегировать. От Херонимо мне нужна парочка верительных грамот, чтобы было, что подсовывать их этому Айлендзу — он, как оказалось, поверенный Артура. — Ты ведь не только из-за этого… этого тут остаешься, так? — устало спросила Хайнкель. — Вот только сейчас мне не лги, я заслуживаю искренности, Рико, хоть на полслова, гребаный ты мудак. Даже очень тяжело раненых можно перевезти спецбортом. Тварь будоражила его воображение — это несомненно. Но Хайни, как всегда, была права. Эта тварь была, если можно так выразиться, подарком к их с Интегрой союзу. Творение не будет слушаться того, в ком нет крови Хеллсинга. И уж точно не даст себя потрошить и изучать. — Ну… — заколебался он, не зная, как бы ему продолжить. — Не считая того, что нам нужно собрать все, до чего мы дотянемся… Господь свидетель, все происходившее вокруг него последние годы… все это было чертовски соблазнительно. И начинало ему нравиться, хотя в его жилах явно не было ни капли магии. Но у него было кое-что другое. — Я обещал Артуру, что буду оберегать ее. Что буду о ней заботиться. Он бы сказал — пылинки сдувать… а, черт — я тоже так скажу. Пусть. Он ведь тоже Обещал мне. — Ты об этом вашем обряде? — недоверчиво спросила Хайнкель. — Так он же сорвался с его смертью, разве нет? — Верно. Он успел его придумать, но не успел написать. И тем более — закрепить. — В нем была эта магия крови? — Тавматургия. — Не придирайся. Так она в нем была? — Кровь и еще один ингредиент, — он выразительно замолчал. А Хайнкель все поняла и без дальнейших объяснений. Она аж побледнела, поняв, что он настроен очень серьезно. — Нет. Ты шутишь. — Какие уж тут шутки? — серьезно спросил Энрико. — Он так сказал. Два ингредиента, два символа — кровь и семя. Он наверняка имел в виду какой-нибудь простенький обряд смешения — надрезать ладонь и вздрочнуть ею же, это было в его духе, быстро, эффективно, без лишней показухи. Артур был сугубый практик и не любил театральщину. Но, — Максвелл глубоко затянулся последней сигаретой из пачки, — это его стихи, не мои. Я эти буквы вижу немного иначе. Я тоже практик, но я не маг, так что… я не вижу другого способа привязать ее к себе. Все как Артур и хотел — так? Он ведь понимал, кто Энрико, откуда он? Он ведь итальянец, в конце концов, а значит, по умолчанию — классический одержимый папаша, как и сам Артур, в общем-то. Для себя за эти тридцать восемь часов Максвелл решил, что любит детей. Особенно от такой женщины. Ею не налюбоваться, к ней можно прикасаться бесконечно. А эти ее дурные юношеские замашки, эта ее тяга к приключениям — все выветрится, все пройдет, если окружить ее настоящей заботой, если дать ей распробовать собственное тело — он просто не будет спешить в этот раз. Заставит ее хотеть по-настоящему. И будет защищать, но не из-за какого-то магического обряда, а как мать своих детей — что может быть логичнее, правда? Может быть, ее отец не совсем этого хотел — ведь он позволил ей, в конце концов, превозмогая свой страх и отвращение перед ее неизбежной будущностью, ходить на ФИЗО, учиться метко стрелять и быстро бегать, но ведь это все погибнет в ней рано или поздно, так? Останется только Чаша, алчущая, жаждущая — та, которую он будет рад наполнять, раз за разом, снова и снова. — Ну, лучше я, а не Ричард, не так ли? — усмехнувшись, спросил Энрико. — А она на это вообще согласится? — обескураженно спросила Хайнкель. С последним его убеждением она спорить даже не попыталась. — Конечно. — С чего ты… — Она меня любит, — спокойно ответил Максвелл. — И она видит, что я люблю ее. Теперь, когда ее отец погиб, ей нужно на кого-то опереться, вместе с кем-то пережить свое горе. А мне она нужна, чтобы Ватикан дал добро и на этот наш небольшой проект… и на все остальные, которые мы найдем у Хеллсингов в подвалах. — Блядь, Рико… — На это понадобится от силы год. Пока она будет приходить в себя… ну и все остальное. Главное — изолировать ее от Ричарда на время восстановления, обставить ее уход так, чтобы он не выглядел подозрительно, а потом забрать. Не переживай, вернешься ты в свой Рим, если тебе так угодно. — Я не верю, что ты это серьезно, — твердо сказала Хайнкель. Максвелл только философски пожал плечами: — С чего бы? Всегда хотел ребенка от любимой женщины, желательно не одного. — Максвелл, ты священник, блядь! Католический священник! — Это небольшое историческое недоразумение. И, в общем-то, не то чтобы рождение детей в сане было какой-то редкостью среди священников до меня. Матерь-Церковь бывает очень сговорчива, ты и сама это знаешь, не так ли, сестра Вольф? В общем-то Максвелл был готов к тому, что она встанет и уйдет после этих слов. Хайнкель этого давно хотелось, уж он-то видел. Легкость первых дней выветрилась, осталась только работа на будущее, на перспективу, а от этого ее слегонца подташнивало. Хайнкель не привыкла к политесу и всему, что его окружает, ей бы пострелять по головам, а тут — такое. Но она выдохнула. Прикрыла лицо ладонями. Подышала полминутки и резко отняла руки от лица. Взгляд ее был грустен и серьезен, и Максвелл невольно почувствовал к ней огромную, почти бесконечную нежность. Хайни в своей тяге спасти его, прикрыть ему задницу и, в конечном счете, полюбоваться его триумфом, была просто прелестна. Ну как ее, взбалмошную, сварливую, но такую бесконечно полезную, не любить. — Что мне делать дальше? С ребятами понятно, — напряженно сказала она, — расквартировать их в особняке. — И собрать все, что может представлять ценность. Представимся Айлендзу специальной ватиканской комиссией, специалистами, которые изучали что-нибудь с Артуром. В конце концов, предложим содействие по линии расследования. — Кому поручить? — Сама выбери. Отца Карло можно, он надоедливый до тошноты, умеет рыть землю носом… ну или эту новенькую — она вроде смышленая, не уверен, правда, хорошо ли она понимает по-английски. — И по-английски, и по-итальянски, и по-японски — она на пяти языках говорит, еще китайский немного и испанский. Ну и латынь с греческим, понятно. — Вот сама и снаряди себе людей. Я пообщаюсь с представителем минобороны, его, кажется, Уолш зовут. Объясню ситуацию вкратце, все, что можно объяснить. Возьмем Ричарда в тиски, чтобы не рыпался. Выгребайте из архивов все, что не сгорело. Копируйте, переписывайте — непонятно, что из этого может нам пригодится, мы не маги, но… «Возможно, в Инквизиции есть свои маги. Среди тех же «Андреев» — чем черт не шутит? Они-то должны это чувствовать. Тоже вполне могут быть порядочными католиками, как Артур — порядочным англиканином». А что до того, что маги друг у друга «не списывают»… Южные маги могут быть настолько неопытными, что им понадобится не столько уравнение, сколько… пусть будет — подсказка. — Да, Хайни, еще кое-что… не спускай с Уолтера и этой Твари глаз. Они явно знакомы, раз уж он так позволяет себе с ней общаться. — Это понятно, — выдохнула Хайнкель устало. — Еще что? Мне вам матрас на постели не взбить? Простыню белую не подготовить? Энрико усмехнулся. — Вообще-то в больницу уже звонил их семейный врач, доктор Треверьян. Настаивает на срочной выписке и переводе Интегры на домашнее лечение. Параноики они все. Но лечебный блок вроде бы не пострадал, а он готов ее в любое время осмотреть и принять. Так что — да. Если тебе хочется, можешь взбивать подушки в домашней палате. Хайнкель вдруг посмотрела на него с какой-то непонятной тревогой. Ее словно осенило что-то. — Рико, слушай, — она говорила хмуро. — Ричард прервал Творение Артура, это значит, проклятие все еще в их с Ричардом крови? Максвелл промолчал. Но ведь и два предыдущих поколения Хеллсингов предпочитали попросту сбегать от своей судьбы, не так ли? И чем он, Энрико Максвелл, плох в качестве подарка этой самой судьбы? Взгляд Хайнкель стал совсем уж тяжелым. — А ты не подумал, что у нее могут родиться близнецы? — спросила она вкрадчиво. — Что, судя по твоим рассказам, скорее всего у нее родятся близнецы? И… когда ты там это сказал? Через год, через два — у нас что будет? Не вершина ли этого самого Цикла с алхимическими асцендентами? Черт бы побрал ее замечательно цепкую память. Профессиональная, чтоб ее, внимательность к деталям. — Вот тогда мы и будем думать о последствиях, — спокойно ответил Максвелл. — Для начала ей нужно забеременеть. В глубине души он не мог не признаться самому себе, что он в чем-то понимал Аматлею и Фарру Ван Хельсингов: открывавшиеся перспективы многих людей заставляли терять голову. Ему же всего-то и нужно, что быть чуточку более внимательным и собранным, чем обычно. Кроме того — кто знает, что за магические силы может привлечь к этой буйной и стихийной магии сочетание таких кровей, как у него и Интегры, может, немного Ватикана в венах приструнит это проклятье и сделает его куда более покладистым. Но, прежде чем думать об этом, нужно сделать так, чтобы Интегра пришла в себя, поправилась после всех полученных ранений, снова расцвела и похорошела. Жаль, что заняться этим самолично у него едва ли получится, на глазах-то у подчиненных, ведь это был бы верный способ окончательно привязать ее к себе, приучить. С другой стороны… С другой стороны, он выбирал людей из воспитанников отца Андерсона, которые уже считали себя мертвыми и так спешили в Ад, что чужим грехам — особенно таким сладким — могли лишь порадоваться и подбодрить на полпути. Ничто не запрещено, если оно ведет дорогой славы. Насчет их с Интегрой общего будущего у Энрико Максвелла были самые радужные надежды и ожидания.

***

— Estação “Esperança” escuta. — Queria falar com o senhor Krieg. Extensão M1000. — Um minuto. Щелчок, перевод на другую линию. Треск помех в эфире. На десятой секунде — снова щелчок. Включена диктофонная запись. Следом за ней — добродушный, слегка искаженный расстоянием голос. — Мистер Д., я полагаю, в столь ранний час? — Не стоит делать вид, что вы спите. — О, друг мой, вы не в духе? Жаль, ведь мы с вами проделали великолепную работу. Я ведь могу нас поздравить? — Поздравить? Вы это называете великолепной работой? Вы хоть… — Насколько мне известно, у вас не погибло и трети командного состава организации. Ну а ремонт — дело наживное. Главное — цель, не так ли? Она устранена. — Я не этого просил! Даже тишина из его уст была добродушной. Он словно журил маленького ребенка, который чертовски заигрался в мессию. Или ребенка, который отказывается принимать горькое, но нужное лекарство. — Вы просили помочь вам. — Не мне, а ей! — О, мистер Д. Мне-то вы можете не лгать? Ваша цель в некотором смысле благородна, если вы предпочитаете мерить ее такими категориями. — В чем же помощь?! Вы убили… — Лично я — никого не убил. Возможно, вы не защитили? Или она не справилась? Или он сам слишком себя переоценил? Треск помех на линии. — Тем не менее, мистер Д., я думаю, что все цели достигнуты, а это иначе как успехом не назвать. Вы хотели немного ее расшевелить, напомнить, какой у жизни вкус? Пожалуйте, она вспомнила. И теперь очень быстро приучится к самостоятельности. — Почему вы просто не прислали… что-нибудь, что сделал доктор Цау… — Мистер Д., — в голосе прозвучали неожиданные металлические нотки. — Не поминайте всуе нашего общего друга. Вам ведь известно, как он относится к именам настоящим и прошлым и какое для него они имеют значение. И что может с вами сделать, если узнает, что вы им разбрасываетесь в эфир. Но я готов ради нашей с вами прекрасной дружбы не сообщать ему об этом маленьком эксцессе. Мы ведь с вами дружим, верно? Треск помех на линии. — Я не слышу вашего ответа, мистер Д. — Да. — «Да» — что? — Да, мы с вами все еще друзья, герр Криг. Благодарю вас за всестороннюю помощь и поддержку. Сожалею об утрате в ваших рядах. — О, не стоит, не стоит. Доктор даже не рассматривал их всерьез, он слегка потренировался на них, не более того. Он весьма похвалил ваш подход к работе. А юной фройляйн он и вовсе восхищен — сколько в ней бури, а? Буря в стакане… или в Чаше, в нашем случае? Треск помех на линии. — Ответьте, вы видели его? Он все еще… — Да. Или... нет. Не знаю. Я не могу читать его кровь. И теперь уже никто не сможет. Его освободила кровь Артура, а после Артур тотчас же умер. Никто не может прочитать Печать. — О? — Дневники исчезли. Если что-то и было записано, то в них. В этой части особняка все уничтожено пожаром. Нам еще только предстоит разобраться с ним. — Что ж. Не могу не отметить, что если он непокорен, гневлив и жаждет одного лишь уничтожения… то нам с герром Доктором это определенно понравится больше любых других вариантов. Берегите их обоих, мистер Д. Герр Доктор предвкушает свое Великое Творение, и в ваших же интересах… Обрыв связи. Короткие гудки.