Часть 14

      

Февраль, 1997 год

— Он сделал — что? — голос его был деловитым, но Уолтер не смог скрыть в нем ярости. Он и не пытался, наверное: откровенность была их единственным уговором, и он неукоснительно его соблюдал, пытаясь хоть так ее подбадривать. — Можешь это сказать, — безучастно сказала Интегра, упершись лбом в ладони. — О чем ты? — Можешь сказать, что ты меня предупреждал, — неживым голосом сказала она, не замечая ни чашку с чаем, которую он поставил слева от нее, ни пробравшегося в комнату ползучего холодка: с недавних пор она позволяла себе открыть окно только при Уолтере. — Нет, Интегра. Об этом я тебя не предупреждал, — он обошел стол и присел на корточки справа от нее. — Потому что мне и в голову не пришло, что он попытается к чему-то тебя принуждать… тварь, — последнее слово он выплюнул. А потом присовокупил к нему еще с десяток более грязных. И к ним Интегра отнеслась так же безучастно, как к собственному рассказу. Вот она, ее наизнанку вывернутая кожа: вот и все раны, что были под ней. Слезы она выплакала в тот же вечер, что Максвелл ушел. И они взаправду душили ее, не давали ей сомкнуть глаза. Хуже всего было то, что она не могла злиться на Максвелла. Она… у нее просто… Жгучий, головокружительный стыд, грехопадение — от его поцелуев и от того, что он делал с нею, у нее до сих пор все тело сводило томной судорогой. Она не знала, ненавидеть себя за это или принять как данность — весь ужас, весь ее страх, они пытались перековаться во что-то новое, во что-то даже приятное, будто рассудок ее так искал защиты от хозяйки, будто только так он и мог выстоять после всего, что Максвелл с ней сделал, всего того непрошенного удовольствия, которое он ей показал. Какая-то ее часть жалела, почти ныла от того, что он ушел тогда. Если ей понравилось, значит, все правильно, так? Понравилось ли ей? — Ничего не случилось, — тупо сказала она вслух. Уолтер, успевший незаметно для нее самой схватить Интегру за руку, опешил от этих слов. — Интегра, ты только что сама мне все рассказала, это уродство и грязь, с какой стороны ни посмотри. Он… — Ничего не случилось, — повторила она настойчиво. — Он не… он не довел дело до конца, — громко сглотнув, просипела она. — Он остановился, когда я его попросила… — Это не называется просьбой! — Уолтер почти взвился. — Интегра, перестань, ты хоть сама понимаешь… — Он не сделал ничего дурного. Он так думает, — Уолтер осекся после этих ее слов, — потому что папа… — Интегра, послушай меня… — Папа ему дал добро на это, Уолтер, он его почти благословил. Это папина затея. Энрико не посмел бы сам, он слишком его уважает. Это его решение, это… Кажется, Уолтер даже не понимал до конца, что именно это душит ее, разрушает изнутри, пугает до икоты, до истерики. Отец решил пожертвовать ею, отдать ее, избавиться от нее, и хорошо еще, что он выбрал Энрико, потому что это мог быть кто-то другой. Кто угодно, кого она даже не знает. Максвелл хотя бы выдерживал тактичную дистанцию между ними, церемонно пожимал ей руку при встрече, не позволяя ни единого лишнего намека или жеста при посторонних. Он всего лишь раз попытался заговорить с ней у библиотеки, но она самым позорным образом сбежала, когда он ее окликнул издалека и попросил подождать минутку. Он даже в спину ей смотрел этим взглядом: «Я все понимаю, моя прелесть, тебе нужно еще немного времени». Моя прелесть. Моя сладкая. Моя малышка. Интегру снова затрясло. Она ненавидела себя за то, что все-таки чувствует к нему что-то. За то, что какая-то ее часть тянулась к нему, хотела быть с ним рядом, даже хотела ему принадлежать. Черная, волглая, ждущая, просящая часть, темная сторона ее души, которая нашептывала ей на ухо, что нужно перестать упрямиться. Не сопротивляйся. Не борись с собой. Прекрати наступать на горло желаниям людей, которым ты действительно дорога. Ты знаешь, что они желают тебе добра, что они готовы его тебе дать. Расслабься в его руках и получи уже удовольствие — сдайся ему, ведь он знает, что делать с тобой. И признайся самой себе, что хотела произошедшего. Может быть, не совсем так? Может быть, не в тот день? Может быть… — Уолтер, я в западне, — глухо произнесла Интегра, даже не понимая, слышит ли он ее. — Я в ловушке, я не знаю, что мне делать теперь. Максвелл в ее доме — он побывал тут в каждой комнате, кроме ее спальни, которую он обходил вниманием нарочито, с рыцарской куртуазностью перед ее страхом. Его узнают горничные, с ним перешучиваются солдаты, которые когда-то готовы были выучить ее всем военным премудростям. Он занял все место в ее жизни — и как же она хотела бы понять, рада ли она этому или… Интегра дернулась, напряглась — слишком непривычной была ласка. Уолтер выдернул ее из кресла одним резким движением, но сразу после этого — крепко, до боли в ребрах, обнял ее. Уткнулся носом в ее плечо. Судорожно выдохнул — и она расслабилась лишь после этого. Она не расплакалась, но обмякла, почти обвисла в его руках, цепляясь за его жилетку, за него — единственного, кто пытался быть с ней до конца, единственного, кто будет скучать, если (когда) ее не станет в этом доме. Единственный, кто звал ее по имени и верил в нее так, как не могла она сама. Если она и могла любить кого-то хотя бы примерно с той же силой, что и отца, то это был Уолтер. — Прости меня, Интегра. Прости, что не сберег твой покой, прости. Я должен был придумать что-нибудь раньше, — глухо пробормотал он в ее макушку. — Прости, я… — Ты всегда делал все, что мог, — прошептала Интегра, смаргивая непрошенные слезы, — ты всегда вел меня туда, где я становилась сильнее. О, Господи, Уолтер, если бы не ты, я бы сейчас сидела в библиотеке и вышивала на пяльцах герб Хеллсинга. И ведь ты просил меня остановиться, подумать… Не кори себя. Это моя вина. Это я так и не смогла ничего доказать папе. Я недостаточно… — Интегра, не говори этого, пожалуйста, — он говорил с ней мягко, будто с ребенком, но только его голос не раздражал ее этой манерой. — Ты можешь все. Я это знаю. Я верю в тебя, просто… у Артура свои причины. Черт подери, он хотел бы быть на одной со мной стороне, просто… Ее любимый, самый преданный и верный старик. Ее плечо, ее опора — как она будет без него? Кто посоветует ей, кто укроет ее от чужого гнева, кто будет стоять на ее стороне, даже когда она будет на самом краю, будет смотреть в пропасть. И еще — Энрико его терпеть не может. Пытается это скрыть, но получается едва-едва. И даже если Интегра даст себе слабину, если она будет настаивать, что Уолтер нужен ей, что он должен быть ее референтом, администратором, секретарем… Каково это будет для него? Так пренебречь своим местом и своей будущностью? Рядом с отцом у него есть дело всей его жизни. А рядом с ней он будет вынужден до самой смерти подавать чай и сахарные розочки неизвестно где. Нет, она не сможет так его погубить. Уолтер хочет умереть на рабочем месте — эта его дежурная шутка не была шуткой даже вполовину. Им придется расстаться. Ей придется взрослеть и дальше уже без его помощи, без его напутствий, без его заботливых рук, которые всегда рядом, всегда поднесут зажигалку к ее сигарете, незаметным жестом выпутают волосы из-под жакета. Как же ей жаль, что она умудрилась подвести и его. Не смогла сделать со своей жизнью хоть что-то, не смогла хоть как-то ею распорядиться. Все его жертвы напрасны, все его попытки чему-то ее научить, как-то приободрить. Где теперь ей искать отдушину? Перспектива ее будущего была мрачной и туманной, и в ней все четче очерчивалось то, от чего она пыталась скрыться столько лет. Но вдруг все-таки есть надежда? — Максвелл же знает, на что я способна, — еле выговорила Интегра. — Он ведь это видел. Он мной даже восхищался. А вдруг… вдруг он все-таки… Все-таки — что? Он ведь полюбил ее еще в Ирландии, так? Полюбил ли? Или просто хотел? Нет, отец не мог бы отдать ее тому, кто просто польстился на ее внешность… наверное, не мог бы. Черт знает, что за магические причины его ведут! Семейная традиция сбагривать дочерей кому попало — так он решил поступить с ней! Черт, черт, куда катится ее жизнь, какого дьявола происходит с ней! Это сон, кошмарный и невыносимый, и она вот-вот должна очнуться от него, прийти в себя в кабинете, скоро самолет в Ирландию, ей нужно собраться и быстро на выход. Туда, где ей можно быть самой собой. Она все-таки расплакалась — тепло рук Уолтера, его нервное дыхание растопили лед в ее груди. Страх пережитого насилия («Это было насилие, Интегра! И не спорь со мной!») превратился в слезы, и еще пуще они полились, когда Интегра вдруг со всей ясностью представила себе, что будет в следующий раз, когда Максвелл уже не станет с ней скромничать и… как он это сказал? «Трахнет ее как взрослую»? От одной мысли об этом ее заколотило. — Я попробую помочь тебе, — услышала она неожиданно твердый голос Уолтера. — Я могу сделать еще кое-что. — Уолтер, не надо, — пробормотала она в его грудь, — не береди. — Есть последнее средство. Интегра устало уперлась лбом в его нагрудный карман, где мерно и неотвратимо тикали часы. — Ты знаешь, что я не могу сбежать. Я ни за что не оставлю отца… теперь. Да, они обсуждали этот вариант однажды. Еще года полтора назад, когда она была гораздо злее. Когда ей казалось, что она хорошо понимает саму себя. Что она может найти свое место в любом уголке мира, с ее-то навыками. Завербуется в иностранный Легион. Уедет воевать куда-нибудь в Афганистан. Будет полезной там, где низко ценится человеческая жизнь… все ложь, все пустые фантазии — Интегра не представляла себе, каково это, убивать людей по приказу других людей. Она — потомок магической крови. Она не могла поставить мирское выше магического, выгоду выше морали — «Хеллсинг» стоял выше любых политических дрязг, любых разборок, ведь в конечном счете они спасали людей. Людей — не чужие капиталы, прикрытые тоненькой ширмой агитации и многословных обещаний. Проще застрелиться, чем жить так, как живут нормальные военные. Короткая, жалкая фантазия, которая очень быстро разбилась о ее рассудочность. И самое главное — об отца. Кожей, костями, сковавшим их уродливым ритуалом — всем этим Интегра чувствовала, как он слабеет. Ричард бодро уверял ее, что это неизбежность старения. Отец стар, но разве повернется язык назвать его дряхлым, золотце? О, наш Артур еще долго будет нас радовать своим ворчанием, поверь мне! А Интегра чувствовала, как боль в его теле становится все сильнее, ото дня ко дню. И настанет день, когда ей придется выхаживать его. Когда боль и безумие поглотят его полностью. Он и теперь уже был плох. Порой забывал, куда он шел. За обедом вдруг ни с того ни с сего называл ее Сарой — Интегра вздрагивала, он дергал челюстью вправо-влево и делал вид, что ничего не случилось. Он раздражался еще больше обычного. И он слабел. Ее папа, самый сильный, самый крепкий, самый могучий — силы его уходили в песок, уступая место немощи, с каждым днем все больше. Теперь он часто не мог уснуть, если она не сидела с ним рядом — он шарил по постели рукой, пока не находил ее ладонь, стискивал ее до треска и лишь тогда немного успокаивался. Проваливался в сон, в котором бормотал одну за другой стихотворные магические формулы — не скрепленные кровью, они повисали в воздухе бессмыслицей. Он будто все свои силы растрачивал на встречи с Максвеллом, на то, чтобы производить впечатление на него. И долго, очень долго объяснять ему… что-то, чего сама Интегра не была в его глазах достойна. — Максвелл оставит меня с ним на какое-то время. Он все понимает, он уважает папу, он… я… боже мой, Уолтер — я так, так запуталась… — Я уже сказал тебе, Интегра. У меня остались еще кое-какие рычаги давления. Ничего не бойся, просто доверься мне, — твердо сказал Уолтер. И все-таки разжал объятия, оставив после себя гулкий холодок странного обещания. Интегра подумала, что даже он не может устоять от попыток гнусно ей солгать — во имя ее же блага. И эта мысль, самым странным образом, навела ее на другую, от которой она вдруг надсадно, истерически расхохоталась: — Во всей этой паршивой кутерьме, — произнесла она, утирая сухие щеки горячими ладонями, — во всем этом кошмаре — все позабыли, мать твою, об этой гребаной магистерской! Хотя бы одна мразь о ней спросила в последние три месяца! Замерший было от ее голоса Уолтер тоже не сдержал смеха. Едва ли кто-то смог бы назвать его веселым.

***

— А по дипломатической линии мы вылететь никак не сможем? — с раздражением спросила Хайнкель. — Если только дипломаты повелевают погодой, — отстраненно откликнулся Энрико. — Расслабься, мы застряли здесь вместе со всеми. Наш самолет первый в очереди, дождись окончания шторма, по прогнозу это часа три, не больше. Успеешь еще кофейку выпить, сходи в ресторан. Вокруг них безобразно громко гудели пассажиры Гатвика, возмущенные тем, что наземные службы аэропорта ничего не могут поделать с разразившейся бурей. Идиоты. Хайнкель была мрачна как никогда. И рвалась домой, в Ватикан — «куда угодно, лишь бы подальше от этого блядства». Он ее почти не узнавал: где его бойкая Хайни, которой семь верст не крюк, если в конце приключения и возможность прострелить кому-нибудь голову? — Лицо попроще сделай, — попросил Максвелл. — Оно было простым, пока я тебя не увидела, — огрызнулась Вольф. — Пошли в курилку. Поговорить надо. — О чем? — раздраженно вздохнул Энрико. — Тебе со мной поговорить надо, не мне с тобой, — откликнулась она почти ядовито. — Кончай сиськи мять, пошли. Не при ребятах ведь. Что ж, себе-то он мог сказать, что услышал эти ее слова с облегчением. Чуткая на его настроения, Хайнкель не могла не распознать его смятение, отвращение и даже гнев. Он старательно душил эти чувства, уговаривал себя не беситься, но не мог. Хайнкель настаивала, что им нужно хотя бы для приличия показаться в Риме. Что со дня на день, ну в крайнем случае с недели на неделю, «Искариот» будет «крещен» Великим Инквизитором официально, а они буквально прописались в Лондоне и Ирландии настолько, что их бойцы уже сходят за своих в курилках «Хеллсинга». Энрико сам слышал пару раз жаркие перепалки между его новеньким и чернокожим вудуистом, который горячо что-то доказывал совсем молоденькому отцу Сентимо. Это даже хорошо, это обмен опытом: кто знает, для чего Ричард рекрутировал этого угрюмого шрамированного по самые брови детину. Ричард. Энрико передернуло. Хайнкель заманивала его в Рим, соблазняла нормальным кофе, нормальным сыром, нормальным вином — и раз по глупости даже что-то брякнула про «хорошеньких жопастеньких итальянок». Максвелл посмотрел на нее так, что желание шутить у нее иссякло надолго. Он привык к чаю вместо кофе. Он привык к местному дерьмовому климату. Он почти привык к отвратительной жратве: Уолтер умел даже ее подать приемлемо, особенно эти его сахарные розочки, так и разжиреть недолго. Но больше всего он привык к библиотеке Хеллсингов и… да. Да, Интегра всегда была рядом. А теперь он хотел, жаждал быть к ней как можно ближе. После всего, что рассказал ему Артур, он просто не мог позволить ей оставаться больше в этом особняке. Он наорал на Артура. Кажется, он даже по столу пару раз саданул кулаком. Он уже давно понял, что в этой безумной семейке возможно и не такое, но — не с ней. Нет-нет, только не с ней. Его снова затошнило. — Все дело в обряде? Ты из-за него такой блеклый в последнее время? — вполголоса спросила его Хайнкель, когда убедилась, что под вытяжкой в курилке аэропорта их почти неслышно: Максвеллу пришлось читать по ее губам. Энрико не сразу понял вопрос. Потом покачал головой — он и вовсе бы отмахнулся от нее. Ерунда какая, Хайни. Мне бы разозлиться, что ты считаешь меня трусом, но на злость нет сил. Да и Артур не требует… слишком многого. Артур призывал его в свой кабинет — обычными приглашениями это назвать было сложно. Аппаратура, техника до самого потолка, огромные книжные шкафы, глобус, в котором прятался месячный запас выпивки, и с недавних пор — огромная настенная карта. В их магической астрономии сам черт ногу сломит — Энрико даже не пытался вникнуть, вся эта «внутренняя математика небес» до недавнего времени казалась ему чушью сродни алхимии. Последнюю Артур и планировал применять на них с Интегрой. Они станут его новым Творением, он соединит их в зверя двуглавого, зверя двуспинного, зверя с новым именем — их кровь теперь едина на двоих. Если в ее жилах будет хоть капля яда — он умрет ее же смертью. Если она будет ранена — он будет истекать кровью вместе с ней. — Что насчет беременности? — без обиняков спросил Максвелл. Артур скрипнул зубами. Этот великан, этот горный тролль в обличии человека — он пытался его полюбить, потому что не мог не любить того, кому его дочь отдала свое сердце, это было бы с его стороны хуже, чем предательство. Предрассудки и косность мешали ему — он все еще не понимал, что Интегра для Максвелла куда дороже конфессиональных условностей, а потому пытался сделать свое Творение еще сложнее, еще запутаннее. Право, Артур, вы-то знаете, какие там из англикан протестанты. Так, католики с привилегиями и со своим царственным маскарадом вокруг монарха. Черт с ним, у римлян было бы так же, будь Рим все еще империей, но императора и даже короля им история на этом отрезке времени не подкинула. Так что хватит дуться — уж не Великому Магу это делать. Вопрос о беременности, кажется, настроил Хеллсинга на «рабочий» лад: к вопросу наследования в этой семье относились очень серьезно, просто так о детях не спрашивали. А значит, по мысли Артура, и Максвелл был настроен так же серьезно. Понимал ведь этот священник, с кем связывается. — Ты ее прочувствуешь на своей шкуре, не сомневайся, — без тени иронии произнес Артур. — Брюхо не отрастишь, но все остальное — будет. И менструации. И каждую ее ссадину. И… Он это не озвучил, но в воздухе повис телесный призрак куда более осязаемый, чем беременность, которая когда еще будет. Ах да. Он все еще колеблется и не знает наверняка, насколько далеко они с Интегрой зашли. Не может решиться на такой разговор с ней. — Что ж, мне достанется в два раза больше удовольствия после обряда, — не поведя и бровью, произнес Максвелл. — Ее девственность — обязательный атрибут в нем, не так ли? Ему показалось, что Артур выдохнул в этот момент, хотя постарался не подать виду. В том, как изощренно ритуально отец готовил собственную дочь к постели, было что-то мерзковатое, но главное, чтобы он в процессе не присутствовал. — Нет. Но пару недель воздержания я бы порекомендовал, — хмыкнул Артур с какой-то странной веселостью. — У этого обряда всего два ингредиента, и если с кровью проблем не будет, то со вторым тебе придется поработать самому. А ты как думал? Помет летучей мыши и крокодильи лапы? Полынь с ртутью? Обряд — это отражение жизни, и магия, как сама жизнь, держится на крови и семени. Иногда — на слюне. Хорош кривиться. Ричард предпочитает сложные ритуалы, декокты из страстоцвета с жабьими глазами и перемолотые опалы — ему так больше нравится. Я практик по натуре. Предпочитаю то, что можно добыть в любых условиях. Или принести с собой. Точно, он ведь объяснял. Меньше законов, больше фантазии. Магия — это стихотворение. Кто-то вяжет петли слов, кто-то ровняет ритмической лесенкой. Грубоватая простота планируемого ритуала вкупе с его животной притягательностью казалась Максвеллу чертовски логичной. В нее легко было поверить. Как Энрико и думал: не так уж далеко отец Интегры ушел от католиков. Они в своих обрядах предпочитали семени плоть — вот и вся разница. — Если кроме этого от меня ничего не требуется, то в учебке мы называли это «вторник», — без тени смущения фыркнул Максвелл. И, кажется, этим все-таки самую малость смягчил Артура. Да, он старательно цеплялся за любые намеки на то, что Максвелл не просто выскочка в рясе, но действующий, живой и по-своему отважный человек. В один из таких вечеров, за виски, который Максвеллу был все еще глубоко противен, но который он продолжал пить из вежливости, Хеллсинг задушевно ему поведал, что редко кто из высокопоставленных кретинов, пытавшихся давить на «Хеллсинг», выдерживал общение с ним более двадцати минут. Некоторым приходилось менять штанишки гораздо быстрее. — А ты — заносчивый и наглый. Самоуверенный. И наверняка ходок. — Был, — пожал плечами Максвелл. — Если это принципиально. — Еще как, приучайся держать член в штанах, полезный навык, — от его мрачного предостережения Энрико снова стало не по себе. — Боюсь, ты себе даже не представляешь, что я могу сделать с тем, кто заставит ее почувствовать себя несчастной. Максвелл посмотрел на него в упор. Он опасался этого мужчину не без оснований, уже прочувствовав по его рассказам и чужим расплывчатым показаниям, на что он способен. Он готов был выслушивать бесконечные потоки сальностей и подколок. Но… — С себя начать не думали, Артур? — спросил он серьезно. — О, приберегите свои острые взгляды для Интегры — она от их начинает икать. И даже плакать. Не уверен, что для нее страшнее — моя потенциальная интрижка или то, как вы ее гнобите. А главное — было бы с чего. Вы себе не представляете, как вам повезло с ней. И раз уж она для вас такой тяжкий груз, мне будет в радость вас от него избавить. У них уже случился разок эксцесс, когда Артур швырнул в него тростью. С дьявольской меткостью и удивительной для такого старика проворностью — он попал Максвеллу точно в плечо, самым набалдашником, а ведь тогда они спорили о какой-то ерунде, чуть ли не о необходимости катехизации, чуть ли не на интерес, но Энрико умудрился довести его до такого припадка бешенства даже такой мелочью. Он даже подумать не успел, чем ему обернутся такие слова, но внутренне уже подобрался, чтобы увернуться от тяжеленной, почти десятифунтовой, палки. Но Артур, весь похолодевший внешне, вдруг посмотрел на него по-новому, иначе. С истерической откровенностью. Или он вдруг сообразил, что видит перед собой все-таки священника и припомнил, сколько недель не был на исповеди. А потом ошеломляющая, нежданная волна кипучей откровенности выплеснулась из него. Максвелл вздрогнул от воспоминаний даже сейчас, выронил сигарету. Мерзость. Пакость. Чертовщина долбанная. Он потер лицо ладонями. — Рико, ты чего? — обеспокоенно спросила его Хайни. — К чему он там тебя готовит? Это против твоих убеждений? Против веры? — Ничего особенного он не готовит, — устало ответил Энрико в ладони. — Я просто не хочу отрываться от Интегры надолго. А ну как Артур найдет мне на замену какого-нибудь проныру из пятидесятников? Попытка пошутить не удалась. — Она тебя уже месяц к себе не подпускает, — резонно подметила Хайнкель. — Ты ее даже поцеловать не сможешь, пока она не отойдет. Ты порядком намудил. — Я не сделал ничего, чего она не хотела бы. — О, неважно, — отмахнулась Хайнкель. Но в голосе ее все еще сквозили просящие нотки. — Может, оно и к лучшему, что ты побудешь в Ватикане, а? Переключишься, проникнешься родными пенатами. Подумай… обо всем этом. Хорошенько подумай. Энрико, впрочем, совсем ее не слышал: он раздраженно шарился по карманам своего плаща. Телефону приспичило разрываться в самый неподходящий момент. Тому телефону, номер которого знало всего четыре человека — и все они были англичанами. Когда он увидел имя контакта, у него брови на лоб полезли. Какого хрена, а главное — зачем? — Слушаю, — глухо и коротко выдохнул он в трубку.

***

Тот полдень запомнился Интегре навсегда. Низкий, дымный, пропитанный смрадом воздух — не надышаться перед грозой. Уолтер сетовал на вышедший из строя барометр. Даже Интегре было тяжело: наплевав на отцовские просьбы и условности, она дергала галстук, расстегивала пуговицы на рубашке, не находила в себе сил на любимый им нежный официоз. Она почти решилась снять перчатки, но передумала в самый последний момент — один вид ее Искаженных ладоней вызывал у папы глухую ярость, хотя шрамы с годами почти перестали быть видны невооруженному взгляду. В особняке завязло, остановилось время, оно липло к циферблату вместе с минутной стрелкой, обволакивало и мешало двигаться даже солдатам: измотанные после длинной и опустошительной командировки в Корк, из которой они вернулись с двумя «двухсотыми», они пошли поперек устава и решили разгрузить фургон с амуницией после заката, когда обещали хоть какое-то облегчение, ветер с северо-запада, с Атлантики. Даже горничные решили устроить себе сиесту — в коридорах ни души, ни шороха, замерла обычная административная жизнь. Именно в этот полуденный час Интегра все-таки решилась выбраться из своей комнаты. Ей было тошно и липко, чудовищно хотелось спать — голова ее кружилась не первый день, вызывая пугающие своей телесностью сны, в которых она, хвала Господу, хотя бы не видела лиц, но чувствовала руки, прикосновения. И похоть. Вспоминала, что сделал с ней Энрико — ненавидела себя за трусость и стыдилась того, что позволила ему. Того, что хотела и не хотела его. Того, что не накричала на него, не прошипела ему, что он самонадеянный индюк, что не в все в мире вращается вокруг его желаний. Того, что сама этому его желанию почти сдалась. Это он все так в ней разбередил? Или были другие причины? Ей нужно было поговорить с отцом. Ей нужна была его горькая, болезненная правда — он не щадил Интегру, но он хотя бы говорил с ней в отличие от всех остальных в этом чертовом доме. «Может, он и прав», — подумала Интегра как-то отстраненно, вспоминая восторженные рассказы Максвелла: то о Сицилии, то о Милане… без конкретных предложений, но слишком явно высказанное — тебе стоит там побывать. Желательно вместе со мной. Желательно до конца жизни все делать вместе с ним. Может, ей и впрямь стоит отправиться туда, куда он ее поведет? Хотя бы на время? Может, пожив без нее, отец поймет, как она на самом деле ему дорога? Заберет свои слова и данные Максвеллу обещания, вернет ее домой? Дверь в его кабинет была не заперта. Папа был не один — Интегра привычно собралась, даже взбодрилась, увидев с ним рядом Ричарда. — О, милая! Здравствуй Интегра, золотце! Как я рад тебя видеть! Он тут же подскочил с места, почти подбежал к ней, чтобы немедленно поцеловать в щеку. Почти насильно. Ему пришлось схватить ее за руку и притянуть к себе, потому что она, как всегда, одеревенела в его присутствии. — Дикки, не мельтеши, — с облегчением Интегра услышала, что папа говорит с привычным ей раздражением. — И так башка ни к черту. Интегра, садись. Она опустилась в гостевое кресло перед ним, привычно согнувшимся, совершенно седым, но взгляд его был все так же безжалостно остер и зол. Как странно, что именно это греет ей душу. Как странно, что она радуется его гневу — лучше он, чем его хриплое ночное дыхание. Лучше ярость, чем пугающее осознание — то, что сделали они с Ричардом, их Искажение… оно берет свою плату. И Артур будет жить — долго, очень долго. Возможно, Интегре предстоит хоронить его глубокой старухой. Но Искажение будет забирать его силы. Оно будет решать, без чего оставить этого гордого и своевольного человека — без его блестящего разума или без колоссальной силы. Оставить его мычащим идиотом или ходящим под себя инвалидом. Мысли ее лишь сгустились, лишь наполнили ее грудь, когда она почувствовала, как за ее спиной вырастает тень ее сообщника. Тень того, кто вынудил ее к Искажению — по незнанию! Их омерзительное молчание, их общая тайна мешала Интегре вдохнуть так же, как его руки, легшие ей на плечи. Он стоял и улыбался за ее спиной. Все непережившие Искажение Твари улыбались вместе с ним. Он заставлял ее молчать, заставлял ее тупо кивать, говорить, как китайский болванчик — да, папа, нет, папа, прекрасно себя чувствую, папа. И папа тоже это чувствовал. И никак не мог разорвать этот их треугольник взаимоопределенности. Камень — самая устойчивая из всех магических фигур. Самая целостная. — О чем ты хотела со мной поговорить? — спросил он почти озлобленно, предостерегая ее от любых вопросов и любой правды, которую она не готова будет услышать. Ты все поняла правильно, Интегра — в чем же ты меня винишь? В том, что сама определила своими поступками? Не строй из себя дурочку и не фраппируй нашего нервного Дикки, ты прекрасно понимаешь, о чем я, а вот ему понимать и даже знать вовсе не стоит, уж ты-то это чувствуешь? Ты винишь меня за то, что влюбилась в какого-то мальчишку из Рима — пусть! Это не самый дурацкий выбор, который делала женщина в нашей семье. Прими свою участь и дай мне докончить начатое. И помни, что я делаю это лишь потому, что бесконечно тебя люблю. Больше, чем ты можешь вынести. — Полагаю, что о нашей последней находке в Ирландии, Арти, — издалека она услышала голос Ричарда. Руки его все еще лежали на ее плечах — твердые, тяжелые, непоколебимые. Помолчи, мое золотце, побудь паинькой. Уж ты-то знаешь, что я всегда на твоей стороне, что я позволяю тебе гораздо больше, чем отец и любой в этой организации. Я полагаюсь на то, чего остальные замечать не желают — на твою силу и ловкость, на твою отвагу. Кто еще оценит их? Кто еще позволит тебе так рисковать? Не бойся, золотце, не бойся. Я отстою тебя в любой битве, только объясни мне, за что ты воюешь с моим братом на этот раз — ваши разборки устрашающе однотипны, но каждый раз мне приходится подбирать новые слова, чтобы тебя не отправили в «монастырь» на третьем этаже. — Удивительная штучка, наши специалисты все пытаются разгадать ее предназначение, — Ричард сунул ей под нос ладонь, на которой лежало… Сперва ей показалось — раздавленное насекомое. Но присмотревшись, она поняла, что это какая-то микросхема. — Это что такое? — нахмурившись от непонимания, Интегра взяла ее в руки и подняла на свет, чтобы получше рассмотреть. Крохотное, обсидианово черное и гладкое, «тельце». Серебристые «усики», металлические жвала. На корпусе что-то написано, и лишь поднеся эту микросхему к самому лицу, Интегра разобрала символы. — Я настаиваю, что это чье-то Творение, — лучезарно улыбнулся Ричард. Смотри, золотце, я от тебя ничего не скрываю. Этой находке уже целых три дня, а отец твой ни словом о ней не обмолвился, не так ли? Он таил ее в ящике своего стола. Смотрел на тебя, усталую, измотанную — и все хранил молчание. Кстати, что приключилось с тобой такого в Ирландии на этот раз? Ты похудела. Я чувствую это, прикасаясь к твоей спине. — Это чье-то Искажение, — пророкотал Артур. — Запах. Чувство. Это не может быть ничьим Творением. — Понюхать твою Гарроту, так кроме крови и смерти она ничем не пахнет, — укоризненно ответил Дикки. — Мало ли оружия было Сотворено, чтобы нести исключительно смерть? — У этой Твари другое предназначение, — рыкнул Артур. — Это Искажение, не спорь со мной! — Ладно-ладно, почему ты такой нервный, Арти? Ты пьешь таблетки с цинком, которые тебе прописал доктор Треверьян? — Где вы его нашли? — подала голос Интегра, не давая спору перерасти в полноценный скандал. — О, в этом вся прелесть, — всплеснул руками Ричард, а потом сразу же хищно, как какое-то насекомое, их потер. — Мы нашли их во внутренностях последней партии упырей. Нетипичные Твари. Слишком разумные. Поэтому я предполагаю Сотворение. — То, что с ними стало… — Во внутренностях? — напряженно переспросила Интегра. — Но ведь это значит, что кто-то работает здесь, у нас! В Англии! Какая разница, Сотворил он это или Исказил! Они заговорили хором, перебивая друг друга, одинаково багровея — в эту минуту их действительно можно было принять за родных братьев. Важен метод борьбы с таким злом. Важен его поиск — Творение и Искажение проявятся на их создателе совсем, совсем по-разному! Нельзя же спутать между собой Артура и Ричарда, не так ли? Интегра их почти не слушала. От прикосновения к этому кусочку железа, испещренного магическими символами, у нее гудела голова, во рту становилось кисло. Словно кто-то прикасался к ней, пока она спит. К шее, к губам, к груди — легонько, едва-едва, кончиками пальцев и ногтей. В этой штуковине, чем бы она ни была, Интегра чувствовала что-то… знакомое, что она не могла уловить. Хотелось поймать его, подержать и узнать, позвать его к себе и… Ее тяжелые, засасывающие мысли были прерваны шумом. Переход от расслабленного созерцания к оглушительно громкой реальности был таким неожиданным, что Интегра подскочила в кресле, вырвавшись из рук Ричарда. Это был взрыв. И это была не ее дрожь, как показалось Интегре изначально — это пол под их ногами содрогнулся. — Какого дьявола?! — подтвердил ее мысли рык Артура, попытавшегося так же резко, как она, подскочить с места. — Может быть, авария на подстанции? — донесся до Интегры голос Ричарда — уже издалека. — Или в бойлерной? Машинально, пригнувшись к полу, она метнулась в сторону окна, замерев сбоку от створки. Взгляд ее быстро обежал внутренний двор, и сердце, только-только подскочившее к горлу, вдруг замедлило свои удары. Ледяное, привычное спокойствие охватило ее. — Это не авария, — произнесла она вполголоса, но Ричард и папа немедленно замолчали: краем глаза Интегра увидела, что отец жмет на кнопки молчащего селектора. И в коридорах совсем недавно спящего особняка вдруг появилась всполошенная, взбудораженная таким пробуждением жизнь: забегали девушки из отдела связи, что-то крикнул парень из снабжения, которого Интегра узнавала в толпе по буйной рыжей шевелюре. Она не увидела, не заметила — почувствовала то, что резко выкрикнула: — На пол! Быстро, на пол! Она метнулась в сторону папиного стола и сбила его огромное, неповоротливое кресло одним прыжком, завалив его набок. Что-то хрустнуло — кость, ручка из прибора на его столе или даже ее ребро, Интегра так и не успела это понять. Ей было важно, что отец вставал со своего места медленно, слишком медленно, неповоротливо и болезненно. И его исполинский рост, его широкие плечи, его белоснежная голова — все это было прекрасной мишенью. Ричард бросился вниз без малейшего понукания с ее стороны. И секундой спустя в приоткрытое из-за невыносимой духоты окно влетела граната. А потом еще одна. И еще. Не думая, Интегра извернулась и обеими ногами толкнула от себя стол, столешницей к двери, подальше, раскрыла пошире рот и зажмурилась. Им повезло: гранаты просвистели через комнату насквозь и вылетели в коридор, где и разорвались. Столешницу обдало только осколками, ни один из которых им не повредил. А потом сквозь звон эха и взметнувшуюся, пригасившую все звуки пыль, Интегра услышала стоны, крики и даже чей-то плач. От первого залпа погибли все, кто был в северном коридоре в тот момент — четырнадцать человек. И в тот же миг, когда Интегра почувствовала запах искрящей проводки, жженого камня и паленой синтетики, за окном, будто только того и дожидаясь, хлынул сильнейший ливень со снегом. Интегра быстро отжалась от пола и на четвереньках поспешила прочь из комнаты, в коридор, разведать обстановку, чтобы уже там выпрямиться во весь рост. В ту же секунду в особняке полностью погас свет. А Интегра поняла, что тот здоровенный микроавтобус, снесший на ходу КПП и круто развернувшийся в стену особняка, разгрузится примерно за двадцать секунд после этого, первого, взрыва. Словно в подтверждение ее мыслям громыхнуло во второй раз — уже у казарм. И в третий. И в четвертый. — Бегом! — она метнулась в сторону Ричарда, обалдело потряхивавшего головой. — Вставайте, ну! Быстро! Она обернулась, только чтобы увидеть, что отец уже на ногах. В руках у него была трость. И взгляд его был так спокоен, сам он был так собран, что и Интегра вдруг ощутила прилив уверенности. — Куда? — рубанул он с вопросом. Впервые за столько лет он обращался к ней с вопросом, а не с приказом. — В мою комнату. Мы отрезаны от арсенала, — скороговоркой произнесла Интегра. — Что в ней? — Мой боекомплект. Да, отец, тот самый. То, что ты ненавидишь больше всего — тяжелая черная форма, прорези для глаз, безликий шлем, как ты это называл? «Обозначение мишени»? Ты всегда боялся видеть меня в нем, ты не знал, что я пренебрегаю инструкциями и уставом, что я никогда не сдаю свою форменную одежду в арсенал по возвращении с выездов, что я держу заряженным пистолет в том самом шкафу, который по твоему приказу забивают легкими блузочками и юбками. И он не подойдет ни тебе, ни Ричарду — только мне. — Идем, — он быстро, как никогда на ее памяти, захромал в сторону двери. Краем сознания она зацепила бестолковый, спутанный шепот. «Что это, что это, что это такое», — бормотал Ричард. Стекла дрогнули и полопались: у казарм прогремел еще один взрыв. А потом дом сотрясся до самого основания: Интегра по задержке до взрыва поняла, что отработали «пятьдесят шестой», дверь должно было от этого вывернуть с петлями. В холле послышались отдельные выстрелы, перекличка по позициям. Уже после того, как они пробежали половину коридора, до ее комнаты, Интегра услышала дикий, заунывный вой, низкий, монотонный, алчный. Так не кричал ни один из известных видов ей немертвых. Так вопили только Твари, которых Ричард пытался Сотворить, но получалось у него лишь Исказить. Но ведь все, что он сделал за последние три месяца, уже упокоилось! — Вызывай подмогу, — сквозь зубы бросила Интегра, коротко глянув через плечо, а потом и полноценно обернувшись. У Ричарда тряслись руки. Волосы его, присыпанные штукатуркой, выглядели такими же седыми, как у папы, вот только тот держался куда увереннее и крепче. Ричард рассеянно смотрел по сторонам. Не понимал, где он находится. Бормотал что-то себе под нос. Неверяще касался лба, на котором выступила крохотная капля крови из царапины. — Ричард! — рявкнула Интегра. — Вызывай подмогу, черт бы тебя побрал! — Дикки, слушай ее, — если бы у нее было время удивляться, она позволила бы себе взять эту секунду, запечатлеть в своем сердце. А потом… — Быстро! — потом в конце коридора кто-то появился. Интегра успела выбить дверь и кубарем вкатиться в свою комнату до того, как с противоположного конца коридора в их сторону дали залп из автомата. Заметавшееся под потолком эхо оглушило ее, она успела заметить, что Ричард что-то кричит, почти захлебываясь, в телефонную трубку. А сама немедленно, не тратя время, чтобы развернуться, на спине и на локтях, поспешила к шкафу. Сколько у нее секунд? Пять? Десять? Что хватать первым? — У тебя полминуты. Его голос был страшен в это мгновение. Он был прекрасен — ее отец, могущественный и непреклонный, он вновь стал тем, кто так восхищал ее десять лет назад. Развернувшийся во всю ширь своих могучих плеч, безжалостный и твердо стоящий на ногах, он вдруг напомнил ей, кто столько лет держал в своих руках Северные Ключи. Кто защищал покой Лондона, когда мир рвала на куски Война. Кто способен был не только Сотворять. Ужас его намерения сверкнул между его пальцами: головка его трости сухо скрежетнула, выпуская наружу короткий клинок, ядовитый белый блеск которого резал глаза. И мрачный, дикий восторг грядущего Разрушения лег на их лица улыбкой. Создатель и Творение — они чувствовали друг друга. Она с болью и горечью чувствовала на кончике этого клинка его притаившуюся смерть, его плату — его тавматургию. Не мешкая более ни секунды, Интегра кинулась к шкафу и одним движением выдернула из него коробку со снаряжением. Полминуты, билось в ее голове, это слишком мало даже для меня. — Минута, — ответил Артур, считывая без единого слова ее лихорадочность и спешку. Воистину, воистину щедрый дар — он был короток и сух, ибо Создатель был чужд широких жестов. Интегра сорвала с себя блузку, дорвала юбку одним движением, вышагнув из нее и буквально выпрыгнув в брюки. Застежка больно укусила ее за живот. Куртка вгрызлась в ее плечи шершавой тканью — плевать! Артур взрезал себе ладонь — одним экономным скупым жестом. Кровь Хеллсинга, Хельсинга — кровь Каспара. Кровь Тарса и Вифлеема, кровь от иисусовой колыбели к иисусовой могиле. Кровь Сотворения — сегодня она будет Разрушать. Интегра швырнула на себя бронежилет, затянула его так, что выжала из груди весь воздух. Комплект дополнительных бронепластин — не успеть, к черту! К черту себя щадить, война идет за время! Нож на бедро. Подсумок с магазинами — Ричарду. — Держи, еб твою мать! — крикнула она, но поняла, что Ричард даже руки не поднял в ее сторону. Он смотрел в коридор. Туда, где разгоралось алое пламя отзывающегося Разрушения. Тавматургия — требовала дань. Тавматургия — оплетала его судорожно сжатый кулак, питалась от боли, грызла кость. Тавматургия — получила свое Обещание. — Ричард, ебаный твой рот! Держи магазины! Шнуровать ботинки, туго, крепко, чтобы щиколотки заныли. Собрать волосы — кое-как, лишь бы держались, под шлем, быстро! Магазины по карманам — сколько влезет, до треска ткани. Взвести «Беретту» — Энрико был прав, ее и впрямь почти не заедает. Автомат через плечо. И смотреть. Не отрываясь, не моргая — смотреть. Даже Искаженные твари не смели поднять на него оружие, когда он Разрушал. Артур разжал сведенные судорогой пальцы — его кровь пузырилась на самых их кончиках, на ладони, на запястье. Его кровь — его воля. Его тавматургия — слишком сильная для того, кто был настолько стар и слаб. Она озарила коридор короткой яростной вспышкой, развернувшейся спиралью света там, где был полумрак. Ей ответил дьявольски громкий раскат грома за окном. Бушевавшая гроза приветствовала свою сестру, скрытую в венах лишь одного человека. Они открыли огонь слишком поздно — и в потолок. Когда попадали там же, где стояли. Он начертил на своей ладони знак Марса. Он приносил ему в жертву все железо, что было в их крови — и она просто вскипела в их головах, жилах и телах. Мгновенно, бурно, неподконтрольно — разорвав эти самые тела, сварив этих мертвецов. В воздухе повис тихий, раскатистый смех — женский, вожделеющий, тяготящийся бестелесностью. Он вился бесплотным туманом меж его колен, обвивал их, слизывал каждую принесенную каплю. Разрушение — конец Творения. Вода, уходящая в песок, чтобы дать новую жизнь. Женская, переменчивая, дающая и забирающая, стезя. Она оплетала кровавым туманом их тела. Она питалась от них. Она забирала их кровь — Обещание, оставляя после себя лишь скелеты и прах. Она питалась от него — того, кто посмел призвать ее. Смех быстро стих, слился с шумом набирающей силу грозы, и лишь после этого Артур покачнулся. И задышал хрипло, с присвистом, смертельно побледнев, но так и не выпустив из своей руки короткого клинка. — Дальше ты, — просипел он. — Веди нас наверх… к вертолетной площадке… сможешь? Вместо ответа Интегра резко втолкнула его обратно в свою комнату — не щадя, понимая, как тяжело ему будет встать обратно. Эта часть особняка просматривалась слишком хорошо снаружи, иначе она бы просто оставила его здесь, забаррикадировала… он прав, нужно двигаться к вертолетной площадке. Интегра встала на колено, укрылась за распахнутой дверью, и открыла прицельный огонь по теням, которые вновь появились со стороны основной лестницы. Вся она напряглась, сжалась в ожидании неизбежного, рыскала взглядом по безмолвным изуродованным Искажением лицам, по пустым светящимся в темноте глазам, все гадая — кто из них? В чьей руке… Есть. Кучной тяжелой очередью она успела отстрелить руку тому из них, кто взял в руки гранату со взведенной чекой. Она разорвалась — и тут же с глухим уханьем к земле провалился целый лестничный пролет, погребя вместе с собой нападавших. — Бегом! — Интегра подскочила с места и взвалила на плечо руку с трудом поднявшегося отца. Ричард жался с левой ее стороны, что-то безобразно блея. — Бегом, бегом к черной лестнице! Эти тридцать ярдов дались ей легко — она с размаху наступала на головы тех, кого подстрелила, чувствовала, как они распадаются под ее ботинками в прах. Он была там, где ей положено быть — в самом центре сражения. Она была рядом со своим отцом там, где всегда мечтала — на самом острие ножа.

***

Энрико поморщился и резко отдернул трубку от уха: мало ему было раскатов грома за окном, так еще и динамик в прямом смысле разорвался от крика, несдержанного, какого-то петушиного, и… Чтобы кто-то из Хеллсингов так орал? Какого дьявола у них там происходит? — Ричард, говорите четче, в Гатвике связь ни к черту, я вас не… Снова треск помех в динамике. И на этот раз куда громче. Максвелл посмотрел на трубку с подозрением. Он его случайно в кармане включил, что ли? Такая глупость была вполне в духе этого недоразвитого. Энрико почти дал отбой — эту бесконечно долгую секунду, отделявшую чужую жизнь от смерти, он так и не смог забыть до самой своей смерти. Но он не успел — сквозь помехи прорвался голос Ричарда Хеллсинга. Истеричный, насмерть перепуганный и визгливый. Максвелл вдруг осознал, что это не помехи. Это звук взрыва. А потом в неожиданной тишине, в передышке между двумя оглушающими раскатами грома, между ревом продуваемого двигателя на ВПП и криками какой-то жирной мамаши с тремя детьми, он вдруг отчетливо, будто у себя за спиной, услышал характерный сухой треск, с которым разряжается магазин SLR. И чей-то отчаянный крик. — …не знаю, откуда они взялись! Два отряда на выезде! Энрико, я не… — Ричард, сколько их? — Хайнкель насторожилась. Она нахмурилась и быстро пошла в его сторону, расталкивая локтями всех собравшихся в курилке бизнесменов и нервных потеющих туристов. Видимо, было что-то такое у него на лице, от чего она стремительно посерьезнела. — …наю… со стороны КПП… ло двадца… не можем их… Господи! Прерывавшаяся связь не давала сосредоточиться, нервировала, и от того последний вскрик, почти стон Ричарда, ударил Максвелла по ушам. Дело было дрянь, какая-то несусветная, катастрофическая дрянь — Максвелл это нутром чуял. Корпус телефона едва не треснул в его руке, он зажал второе ухо ладонью и рявкнул поперек гула вентиляции и многоголосого ропота толпы: — Завалите ебальники, бляди!!! — в курилке на секунду повисла звенящая тишина. В этой тишине Максвелл услышал еще одну автоматную очередь, еще один крик Ричарда — то ли «помогите», то ли «спасите». А потом… — Ричард, где Интегра?! — ему пришлось проорать свой вопрос трижды, прежде чем этот идиот смог промычать ему что-то связное. До его ответа он был почти спокоен. У него была хоть толика надежды. — Она здесь, она с Артуром! Энрико, Господи, вы… Чудовищный грохот прервал звонок. На линии послышались частые гудки. Не занято, нет. Обрыв связи на подстанции. А у Максвелла сжались челюсти, по спине пробежал холодок. Он попытался по очереди набрать три оставшихся номера из списка, саму Интегру, Уолтера и Артура: те же аварийные короткие гудки на линии, сервисная станция недоступна, обратитесь к вашему оператору сотовой связи. Это не было ошибкой или розыгрышем — Ричард, этот придурок, был конченой мразью, но такая выдумка его голову посетить не могла никак. — Рико, что мне сделать? — обеспокоенно спросила его Хайнкель. Хвала Господу, она была рядом — Хайни не задала ни одного дурацкого вопроса, она только вынула телефон из кармана, изготовилась действовать. — Найди вертолет, — процедил он сквозь зубы: нервничая, он не мог разжать челюсти. — В Гатвике есть своя площадка. Задействуй дипломатические связи, если понадобится. — Рико, в такую погоду никто не полетит, может, лучше взять… — Найди того, кто полетит! — почти прорычал он и прибавил шаг. Он еле сдерживался, чтобы не перейти на бег, сердце его колотилось бешено, кровь отдавала в зубы и виски. К багажной секции, к служащим погрузки: ему немедленно нужен был опечатанный ящик с их амуницией. За окном сверкнула молния. Раскат грома прозвучал сразу вслед, разрывающий слух треск, омерзительно громкий. Черт, как же все не вовремя! Как же… — Нас двенадцать, — коротко рапортовала Хайни. — Стандартная загрузка шесть, но здесь в наличии грузовой медицинский борт, я договорюсь, его освободят под нас, но нужна будет взятка. — Соглашайся на любую. — Рико, это теракт? — без особой надежды в голосе спросила Хайнкель. — ИРА? Какие-нибудь другие лишенцы? Я расслышала пальбу, может… Максвелл резко остановился, и она влетела носом в его спину. Максвелл посмотрел на нее через плечо диким взглядом: она ведь не одну только пальбу расслышала, так? Ты слышала весь наш разговор, Хайни, и право, я был бы рад, если бы это были ИРА, тогда хватило бы обычного выезда SAS, даже звонка Ее Величеству не понадобилось бы. Кстати, у тебя не завалялось случайно и ее телефончика? Нет? Какой низкий уровень подготовки, агент Вольф! — Рико, — она позвала его по имени, просто чтобы успокоить. — Соберись. Как когда-то, в юношестве, когда она была такой взрослой, а он — малявкой сопливой, положила руку на его предплечье и крепко его пожала. Это его отрезвило. — Интегра в особняке. Его атаковали не люди, это я тебе могу гарантировать, — после его беседы с Артуром сомнений в этом быть не могло. — У них сегодня по расписанию два боевых отряда из трех на выезде, а третий только с ночной смены. Ей не хватит мозгов забиться в какой-нибудь шкаф и пересидеть там. Эта дура полезет на рожон. Хайнкель посмотрела на него очень странно, наверное, потому что не привыкла слышать в его голосе такую панику с отчаянием пополам. Она никогда еще не видела Максвелла настолько перепуганным. Да он, наверное, никогда и не боялся настолько всерьез. — Я свяжусь с Папской канцелярией и добуду нам вертолет. Слезы утри. — Чего?! — взъярился Энрико, но рукой по лицу все-таки провел — машинально. — Нет у меня никаких слез! — Вот и продолжай в том же духе, — Хайнкель развернулась на каблуках и помчалась в сторону диспетчерского поста. — Дай ребятам выкладку, пусть будут хоть наполовину готовы! — крикнула она уже набегу. Максвелл поспешил последовать ее совету. Хвала Господу за обмен опытом и многочисленные стычки под крылом старших товарищей: «Искариоты» будут готовы к любой встрече, а Хайнкель наплетет что-нибудь правдоподобное в оправдание очередному отложенному возвращению в Ватикан.

***

Интегра врезалась в пожарный щит плечом. Секундой ранее она сшиблась с рвущимся в сторону отца упырем, ударила лбом прямо по его клыкам. Ей пришлось вывернуть руку под немыслимым углом, чтобы загнать дуло «Беретты» под край его бронежилета и разрядить весь боезапас: крышка его черепа отскочила куда-то вверх и в сторону. Но пистолет так и остался у него под униформой. Крутануться на месте, «поймать» упыря в прыжке на рукоять пожарного топора, стряхнуть его в сторону одним яростным, жестким движением — по полу запрыгали вырванные с корнями клыки. Интегра занесла топор раз, другой, третий — беспощадно, до ломоты в локтях, до полного изнеможения, пока его голову не размозжило в кашу. Попытаться стряхнуть засевшую на лезвии голову в сторону — черт, намертво! Отшвырнуть отслуживший свое топор — тот со свистом рассек воздух и в самом конце, врезавшись в грудную клетку, сбил с ног в еще одну наступавшую Тварь. В полете застрявшая голова соскочила сама собой. Интегра их не считала — ее кровь пела, взывала к отмщению, подпитываемая алыми всполохами за ее спиной. Она прорычала отцу: «Не смей!» — но ведь свой характер она взяла у него. Она сама — не остановилась бы. Когда пуля просвистела опасно близко от ее головы, когда она рухнула на колено, проскользив по коридору самые опасные в ее жизни «подствольные» три ярда, отец вновь поднял свою ладонь с Обещанием. На его бледной руке чернела сетка яростно пульсирующих вен. Кинувшийся на нее, раззявивший пасть, готовый вцепиться ей в глотку, упырь лишился головы еще в прыжке. Она просто взорвалась. И капли его крови зазмеились по полу, точно живые. Стеклись к ботинкам Артура Хеллсинга, чтобы напитаться тем, что было Обещано. — Хватит, папа! — крикнула Интегра. Ей пришлось дать косую очередь от пола в потолок, чтобы расчистить себе дорогу. Плечо ныло, раскалившееся цевье обжигало руки, но силы ее не иссякали, питались ее злостью. Тело ее пело. Оно призывало их к себе — если они не боятся получить то, что она им даст. Она отдаст им всю свою силу, лишь бы ее отец пощадил себя! — Ричард, магазин, — прорычала Интегра. Распиханные по карманам запасы кончились быстро. Эти твари, эти вспугнутые насекомые, продолжали вываливаться на них с лестничных пролетов. Они лезли из окон кабинетов, заполняя коридоры: сейчас, здесь, Интегра не чувствовала ни одной живой души кроме них. И еще один человек. Он должен ждать ее наверху, у выхода на экстренную площадку. Связи не было — короткие волны шипели и давились криками, на отдельных частотах, по которым Интегра быстро пробежалась, она услышала гулкие, утробные, сосущие звуки — они питались. Они продолжали Искажать. Они плодили себе подобных со скоростью, которая устрашила бы кого угодно — но Интегра думала только о том, скольких еще ей предстоит перестрелять. — Ричард, магазин, мать твою! В короткой стремительной схватке ей пришлось врезать автоматом по зубам упыря. Он вцепился в приклад, как бешеная собака, замотался на нем, не желая отпускать. Интегре пришлось трижды всадить ботинок ему в грудь, чтобы освободиться — и тут же, крутанувшись, поймать на вшитую в предплечье кинологическую пластину новую тварь. Пришлось дернуть из бедренной кобуры запасной «Глок». Восемь выстрелов в голову, кучно, между глаз, отстрелить магазин — и этот пуст! — Ричард, блядь, да помоги же ты мне! Что-то ударило ее в шлем с затылка. Легонько, совсем не опасно. Интегра успела присесть — и перебросить атаковавшего ее упыря через плечо. Навалиться локтем в диафрагму, врезать кулаком — в зубы, в зубы, в зубы! Там, где их настоящий мозг! Там, где им больнее всего! Повредить то, чем они жрут — и пока он колотился в агонии, пытаясь ухватить ее за перчатку слюнявой, уже неопасной пастью — дотянуться до ударившего ее по шлему магазина, снарядить, взвести, разрядить! Прямо в эту самую пасть. Тяжело, восторженно дыша, Интегра обернулась: и встретила спокойный взгляд отца. Подсумок был у него в руках. — Разложи по карманам вот эти, — его усмешка обнажила кривоватые желтые зубы, когда он протянул ей несколько запасных магазинов. — Я знаю, что ты сможешь, дочка. Я всегда это знал. Никогда еще Интегра не любила его так сильно, как в эту минуту. Второй рукой, той, в которой он все еще сжимал короткий клинок, Артур почти за шиворот тащил Ричарда. Ему приходилось вталкивать его в открытые уже «зачищенные» комнаты, чтобы сберечь его: Великий Магистр Сириуса, мастер Искажения, он был совершенно деморализован, жалок и даже заплакан в этот момент. Если бы не его заплетающиеся ноги, если бы не его заевшее, раздражающее «Что? Что? Что?», они двигались бы в два, в три раза быстрее! Но все ерунда, все — мелочь, прах! Весь этот ужас было так легко пережить, когда ее отец, ее Создатель, ее папа — так смотрел ей в спину. Любуясь ею. Впервые за столько лет — по-настоящему гордясь. С этим взглядом она могла бы трижды пройти адское пекло и вернуться, чтобы он вновь обнял ее. Лишь бы снова услышать, как он… — Пригнись! — Интегра увидела раньше, чем он. И она сама бы не поверила, что сможет это проделать. Как в детской игре, как в футболе: наверное, ей повезло, гранату заело, не могло быть других объяснений такой задержке, но она умудрилась пнуть ее в ту же сторону, откуда та прилетела, и тут же броситься на пол ничком. По шлему градом заколотили осколки. Она быстро оглянулась на отца: тот показал ей большой палец из бухгалтерии. Ричард орал что-то нечленораздельное и явно матерное, прямо в ковер. Интегра оттолкнулась от пола, сгруппировалась, почти прыгнула — и прошла очередному недомерку в ноги, на пол, дуло в зубы — выстрел, выстрел, выстрел! Ей нужно было добраться до отброшенного автомата, и она не сомневалась, что сделает и это. До зала Заседаний им оставалось пройти буквально десять ярдов, и на них Интегра как будто только распалилась. Дверь ей удалось выбить с четвертой попытки — лишь тогда она поняла, что ребро у нее действительно сломано, но оно могло, должно было подождать! Интегра ввалилась в зал, пробежала несколько футов по инерции и замерла, чувствуя, как легкие ее разрываются от набранного в грудь воздуха, как от него же бурлит все ее существо, изготовившееся драться, сражаться, убивать — делать все, чтобы ее отец смог уйти отсюда живым. Слева от нее что-то шевельнулось, и Интегра выстрелила с локтя, не целясь. И хорошо, что перегревшийся «Глок» заело — бросившейся ей навстречу тенью, такой же безжалостно смертоносной, был Уолтер. Он успел ранить ее в плечо… поверхностно. Прежде чем опомнился, узнав ее по размашистым беспощадным движениям. — Интегра, — выдохнул он, коротко схватив ее за плечи, отстранив от себя на полшага, чтобы удостовериться, что с ней все в порядке. — В порядке, — она сильно, с яростной любовью сжала в ответ его запястье. — У нас все… Она не успела договорить, когда пол, стены, все вокруг них снова содрогнулось. Их маленькая гордость, их «Рысь», полыхнула так, что запах керосина просочился даже в окна. Напавшие успели добраться до крыши первыми. Артур морщился — он держался одной рукой за голову, кровь хлестала из раны у него на лбу, но он только отмахнулся, когда Интегра кинулась к нему с коротким лихорадочным «как ты» — он был в полном порядке, даже если был на грани смерти. И им не дано было узнать об этом, пока тавматургия продолжала виться у его ног голодным зверем. Ричард ошалело вытряхивал осколки разбитых стекол из волос. И со стороны двери, ведущей на крышу, к вертолетной площадке, кто-то ломился. Пути к отступлению были отрезаны. Им оставалось только умереть сражаясь — так? Интегра вопросительно посмотрела на Уолтера, чувствуя, как лихорадочно, яростно и радостно, дергается уголок ее губы. Он ответил ей тем же, но… — Уолти, — Интегра услышала голос отца — и лишь тогда ее на секунду посетило беспокойство. Он звучал очень глухо, почти потусторонне. — Мы пойдем вниз. — Сэр… — Уолти, это не для обсуждения. Прими это как факт. Взгляд Интегры заметался меж ними: Создатель и Творение, они в эту секунду говорили на одном языке, взглядами, полужестами, бьющимися сердцами. Слишком тонкая нить, даже для нее. Так же и Уолтер не смог бы прочесть ничего между нею и отцом. — Я вас прикрою. Когда я здесь закончу — отступлю за вами следом. Прорывайтесь, сэр, мисс. Уверен, что после нас работы вам осталось мало. Уолтер чинно поклонился им напоследок. Интегра, диковато хохотнув, кинулась в сторону лестницы, зная, что отец пойдет за ней следом. И если понадобится — дотащит Ричарда.

***

Их доверие было обоюдоострым. Интегра двинулась вниз без отчаянных взглядов за плечо, без трагичных прощаний: Уолтер прикрывал их отход, а значит, она ничем не рисковала. За дверью, стоило ей только сунуться в коридор, сразу прорычала автоматная очередь, потом глухой стон, утробное мычание мертвой плоти. Интегра не боялась за него, но видит Господь — он боялся за нее. Мысли путались, ярость закипала в его крови, отдаваясь в сердце надсадным стуком, почти грохотом. Внешне Уолтер был спокоен. Он видел цепочку кровавых следов, оставшуюся на паркете Зала Собраний. И видел косой, пронзительный взгляд Артура, который тот бросил из-за плеча: «Ничего не говори». Артур пустил себе кровь, чтобы расплатиться с тавматургией. Артур не переживет этого своего Разрушения, он слишком стар для него. И его кровь Осквернена ритуалом Ричарда, он уже не тот, что был десять лет назад. И это его, Уолтера, вина, что он умрет. Он медленно повернулся к источнику звука. Интегра должна спуститься как можно скорее, пока они не учуяли запах крови из ее ран, после этого будет слишком поздно. И пусть он волновался за нее, пусть каждая царапина на ее теле доставляла ему физическую боль, Уолтер не сомневался в том, что она сможет. Интегра способна буквально на все. Он видел это без всякой магии в своей крови с того самого дня, как эта девочка родилась — совершенное Творение, ее невозможно было не любить, нельзя было ею не восхищаться. Он быстро присел на корточки, коснулся самой крупной, с шиллинг, капли крови на полу, и встал. Он справился бы и без крови Хозяина, но то, что скрепляло нити в его перчатках, предпочло бы именно эту монету крови. И впитало ее гораздо быстрее, чем Уолтер успел выпрямиться: перчатки на его руках затрещали, будто через них прошел электрический ток, и Долленз вдруг снова почувствовал, что дает ему Творение. Что Артур влил в него. И для чего он это сделал. — О, меня предупреждали о встрече с вами, — услышал он насмешливый голос, — но я предполагал, что вы перейдете дорогу моему брату, а не мне. Брат. Выходит, два Творения? Породнились через кровь Создателя. Воистину, какими страшными окольными путями может ходить это проклятье, если не дать ему свободу. Даже отрезанный от всех знаний Каспарова корня, он был способен Сотворить нечто подобное. Нет. Не Сотворить. Перед ним был очередной Искаженный, который сам этого не понимал. — Вашему брату повезло и не повезло куда больше, чем вам, — учтиво ответил Уолтер, сложив руки за спиной. — Он встретится с моей Госпожой. Молодой мужчина, лет тридцати. Насмешливая улыбочка, брезгливый взгляд и явная досада на лице — какой кошмар, он не успевает повеселиться. — О, не переживайте, мы оба с ней встретимся, — взгляд его блуждал, мутился, усмешка выдавала все намерения и мысли, от которых у Уолтера сжались пальцы. — Мы с братом займемся вашей прелестной мисс сразу же, как я покончу с вами. Я не привык уступать все младшему, поэтому не намерен вас надолго задерживать. «Чаша не полна». Именно так, отчаянно и почти со слезами, говорил Артур. Цикл в самой высокой своей фазе, Уолтер, я не могу это остановить, я помню, чем все это закончилось в последний раз, я помню, что было в моей молодости — я обязан ее защитить, спрятать, сберечь! Она всегда причина разрушений! Она взывает к ним! Чаша должна быть полна! — Насколько мне известно, — Уолтер напряг пальцы: Творение отозвалось ему, слилось с нервами, с мышцами, с костями, с мыслью, — вам приказано доставить ее живой. — Ну разумеется, — почти удивленно ответил молодчик, — мисс Хеллсинг нужна нам живой. И она останется вполне довольна нашим обществом, уверяю вас. Уолтер меланхолично ему улыбнулся. Этот придурок не чувствует чужого Творения, а значит, он прав в своих догадках — это всего лишь очередное Искажение. Что ж, это ему на беду. Он рванулся к Доллензу со скоростью, которую Уолтер парировал с трудом — он увернулся от опасно блеснувшего у самой его шеи кинжала. Последовал второй удар, третий — быстрее взгляда, но не быстрее мысли. Уолтер позволил ему задеть себя — скользящий, будто прикосновение серебряного языка, удар пришелся по бедру, распорол одежду, но только тронул кожу. Думает, что играет, как кошка с мышью, да вот только не учел, что Уолтер — скорее помойная крыса, и весьма, весьма агрессивная при этом. У него не было шансов с самого начала. Сперва рассыпался на мелкие куски клинок: Творец вполне мог бы дать ему заговоренный, но поскупился. Или не счел нужным переводить ценный материал на этот мусор. — Чем теперь удивлять будете, мистер?.. — Уолтер отскочил в сторону, давая себе темп. Ему нужно было пространство и время. Время утекало стремительно. — Валентайн, — тяжело, удивленно дыша, произнес он. — Люк Валентайн. — Какое у вас интересное произношение. Смею предположить, что вы из Ливерпуля, — учтиво ответил Уолтер и понял, что попал в самую точку. Ох уж эти покореженные мелкие амбиции. Секунду назад этот Люк Валентайн пялился на свою руку — иссеченная до кости, она не спешила затягиваться. Напоенное кровью Создателя, Творение Артура на его руке жаждало крови. Нанесенный на внутреннюю часть перчатки пентакль жег его кожу. Этой магии нельзя было Обещать, не выполняя. Эта магия питалась ненавистью, страхом и кровью. Эта магия вкусила, распробовала Люка Валентайна, и если бы Уолтер подумал отступить, сдаться, дать ему сбежать — она разорвала бы его руку на куски. Тавматургия не ведает пощады к тому, кто прибегает к ней. Это Уолтеру нравилось в ней больше всего. — Чем ты это сделал?! — О, мы перешли на ты? Значит, мое предположение о Ливерпуле верно? Увернуться от выстрела из дробовика с такой дистанции было сложнее, чем от удара лезвием, но это было только Уолтеру на руку. Выстрел прогремел слишком в стороне, рассыпалась ваза, о которой так пекся Ричард. Люк Валентайн едва ли соображал, чем Уолтер орудует, иначе не позволял бы ему держаться так далеко от себя. Творение издало крик: низкий, певучий, страстный. Крик оголодавшего мужчины. Потому что почти все, что Сотворил Артур Хеллсинг, носило в себе мужское начало. «Потому что кровь — начало женское, — с кривой усмешкой пояснял он. — Мужское — все, что жаждет этой крови напиться. За всю жизнь я Сотворил лишь одно женское начало». В полумраке зала нити едва-едва светились. Тонкая, ищущая, повинующаяся ему сеть — голодная до прикосновений. Его бесконечно удлинившиеся пальцы. Уолтер сжал их в кулак — и мягкая сеть обратилась лезвиями. Люк Валентайн закричал, напоровшись на одно из них ногой. В переплетьи, в клетке, как птица, врезавшаяся грудью в стекло. Потом он закричал снова, еще громче, когда Уолтер стремительно дернулся влево — послушные его руке нити немедленно вспороли воздух и плоть, что встретилась им. Если бы Люк Валентайн не догадался срочно призвать тех, кого он Исказил, на этом бы все и кончилось. Его скорость, которой этот недоумок так кичился, была ему только помехой против Гарроты: от Творения некуда было сбежать, оно не касалось лишь своего Хозяина. Стрелять тоже было бесполезно: Уолтер уворачивался слишком быстро, дробовик требовал перезарядки. Какая жалкая Тварь, корм, мусор, падаль. Но Творение было довольно: тепло пентакля растекалось по руке Уолтера, припадало к ней горячим благодарным поцелуем, вливало жар в его кровь, исцеляло. Жестокое и беспощадное к тому, кто морил его голодом, оно умело быть бесконечно благодарным своему кормильцу. И Уолтер почувствовал, как оно поет от счастья: в комнату со всех сторон, из каждого хода в зал, даже из окон, начали ломиться упыри. Почти все — в форме вспомогательных частей «Хеллсинга». Этот придурок не рассчитал, что Искаженные из казармы могли бы представлять для Уолтера хоть какую-то опасность. Эти же были лишь помехой. Ему пришлось потратить время на них. Почти пять минут, пять бесконечно длинных минут — их было слишком много. И какая-то его часть, та, которую подобрал в лондонских доках совсем еще молодой Артур Хеллсинг, та, которая развлекалась ловлей крыс на живца и жила с дюжиной таких же жалких оборванцев, наверное, сочувствовала и болела душой за тех, кто еще вчера работал с ним бок о бок, а сегодня пал жертвой гнусных обстоятельств. Эта его часть почти не пережила Сотворения — как же Создатель его жалел, что не сумел истребить в нем все человеческое. «Оно будет только мешать тебе», — и Уолтер лишь теперь, на склоне лет, был не согласен с Создателем. Эта его часть все еще не желала понять, где магия пресекает жизнь, хотя сам Уолтер прекрасно понимал, как далека эта мертвая плоть от того, что было пожертвовано ей — от настоящей человеческой жизни, которая уже обращена в монеты. Которой нахлебался этот выродок с его прихвостнями и которую частично принял в уплату Гарроте сам Уолтер Долленз: Искажению должно сгинуть, Искажение противно природе вещей. Искажение ищет Чашу, чтобы ее осквернить. А потом ему пришлось в прямом смысле слова догонять эту жалкую сбежавшую тварь, которая слишком много мнила и о себе, которая возомнила, что имеет право просто подумать о его госпоже. Захлебываясь кровью и плачем, Люк Валентайн ломанулся в правое крыло, подальше от занимающегося пожара, подальше от Уолтера Долленза. На одной ноге, потому что вторую Творение с певучей благодарностью уже приняло себе в дар. И пусть время поджимало его, пусть Уолтер понимал, что нужно спешить, нужно бежать вниз, туда, где его Госпожа, ведь он не мог не слушать, как грохочет где-то внизу автомат, как кто-то надсадно, утробно орет. Она не могла не справиться, но — Господь! Та его маленькая, все еще живая часть, далекая от преклонения перед магической природой его Создателей… Она просто рвалась быть с ней. И эта же его безрассудная часть требовала мести, на которую почти не оставалось времени, как и Гаррота — мало, мало одной крови! Больше, больше страданий! Страх, отчаяние, раскаяние — заставь его молить, заставь его корчиться, дай ему насытиться погибелью, влей в его вены ствою любовь к свой Госпоже, Хозяин. Скорми его мне по частям, как просит твое сердце! И впервые за много лет Уолтер поддался этой песни в своем рассудке, отдал свою волю левой своей руке, пока правая его методично работала по периметру: пусть левая будет Разрушать, пока не видит правая Создающая, пусть его Создатель тысячу раз сказал ему, что он не способен, что он не может, что он не родился с этим в венах… — Вам, мистер Валентайн, предстоит попросить у моей Госпожи прощения заочно за все, что вы подумали. О, я вижу, в вас проснулась гордость? Что же, более я вам шансов давать не намерен, — Уолтер присел на корточки и резко взмахнул обеими руками, призвав Гарроту к себе. Он натянул коротко сверкнувшие нити между своими пальцами, и электрический их треск, низкое, жадное бормотание, окрасили сам воздух вокруг них в алый цвет. — Я начну с того, что подрежу именно ее. Гарроте понадобилось целых четыре минуты, чтобы вдосталь насытиться, и каждую секунду у Уолтера, шалеющего от благодарности Творения, все вливавшего и вливавшего силы в его вены, кружилась голова. Уолтер почти смеялся — наивный ублюдок, он и впрямь посмел думать, будто может хотя бы сравниться с тем, что сотворил Артур Хеллсинг! Его Создатель, какой бы ни была его Каспарова кровь, не мог сравниться с Хозяином Северных Ключей даже вполовину! И все же Уолтер сдержался. Он мог мучить Люка Валентайна, мог истязать его часами — и Творение требовало этого. Но даже этих четырех минут было непростительно, чудовищно много — это очнувшийся Долленз поймет, когда верещащий и буквально извивающийся, как червяк, Валентайн вдруг загорится прямо поперек экзекуции: Уолтер скармливал Гарроте его бестолковый язык в этот момент. Каждая секунда, что он потратил на эту бестолочь, отдаляла его от Интегры. И от подвала, который, быть может, не пришлось бы открывать, если бы он просто срезал этому ублюдку голову! Уолтер вскочил на ноги и бросился по коридору к главной лестнице. Вниз, в холл, в подвал! Быстрее, быстрее — после использования Гарроты чувства его сравнились с Творением, и они указывали на то, что он слишком опоздал. Случилось нечто ужасное, непоправимое. И лестница в главный холл оказалась взорвана и завалена обломками, просочиться через которые не смог бы даже он. Еще минута ушла у него на то, чтобы добежать до черной лестницы и выбить дверь на нее ударом ноги — не завалена, хвала Господу! А потом он каждой своей жилой, всем своим нутром почувствовал дикий, полный боли крик.

***

Путь вниз занял у них совсем мало времени. Интегра начала уставать — досадно было осознавать это! Сейчас, когда столько жертв было принесено — чего стоит телу продержаться? Она споткнулась — и пролетела лестничный пролет почти носом вниз. Отцу пришлось пожертвовать своей кровью еще раз, чтобы прикрыть ее от упыря, выжидавшего время для атаки в самом низу лестницы. И еще раз, когда Интегра подскочила к тяжелому огромному зеркалу, закрывавшему ход в подвал. Оно чудом уцелело, ни одной трещины, ни одной царапины — жаль! Если бы оно осыпалось, Интегре было бы легче столкнуть его с места. Неожиданно оживший Ричард бросился вниз так быстро, как позволяли ему силы. А вот Артур… — Что с тобой? Где? — сипло спросила Интегра, пытаясь надышаться вперед. У нее горело лицо, пот заливал ей глаза — черт, черт, почему она не успела натянуть эту чертову балаклаву! Как же она жалела, что отец не может видеть ее выражения лица в этот момент! Он почти посинел. Колени его дрожали. Но руки его были все теми же — он крепко взял Интегру за запястье и, не колеблясь, приложил его к своему боку. — Осколком, — прохрипел он безжалостно честно. — Поверхностно. Там, наверху. В этот момент ей захотелось ударить его, взять за плечи, встряхнуть, закричать: как ты посмел! Как ты посмел растрачивать свою кровь, когда ты ранен! Черт, нужно выводить тебя! В гараж, выбить двери на «Хамви», вывезти отсюда, хоть на таран взять этот чертов автобус, как угодно! Артур прервал ее яростное намерение одним коротким: «Нет». Разве ты не видишь, дочка, что так надо? Разве кровь твоя не кричит, не зовет тебя спуститься во тьму? О, Интегра, я справлюсь и не с таким — ради тебя. И ради тебя, ради моего желания тебя спасти — нам нужно, должно двигаться вниз, еще ниже, туда, где пульсирует сейчас средоточие моей силы. Ты ведь тоже чувствуешь его, милая моя? — Идем, — прохрипел он, хватаясь за ее плечо. Силы покидали его, но он продолжал говорить. — Я справлюсь. Жгут… справлюсь… иди… иди… Плюнув на все меры предосторожности, Интегра подхватила отца под плечо здоровой руки, для этого ей пришлось отбросить в сторону автомат и «Глок», но ничего, ничего, она вернется за ними, она успеет, она сможет… Путь в ухающую эхом могильную черноту был слишком, выматывающе длинным для него. И заканчивался он у огромной двери, запечатанной символом пентакля. — Помоги, — не столько сказал, сколько шевельнул губами. И попытался поднять свою окровавленную ладонь. Клинок он выронил где-то на полпути и практически повис на Интегре. Она перехватила его, помогла поднять руку — приложила ее к коде, которую ее разгоряченный рассудок просто отказывался читать. Дверь моментально поддалась — будто и не была никогда заперта. Из глубин последней на их пути комнаты дохнуло холодом и… смертью. Запах сухих осенних листьев. Запах разложения. Они ввалились в эту комнату все втроем, и Интегра упала на колено, пытаясь перевести дух. — Ричард, останови… останови его кровь, — едва-едва выговорила она. Ей нужна была секунда, чтобы встать на ноги, чтобы собраться. Сейчас она, сейчас… Взгляд ее будто споткнулся о какую-то непонятную тень в дальнем углу. Ей пришлось хорошенько прищуриться, чтобы разглядеть… «Это еще что?» — почти отстраненно подумала она, разглядывая какую-то… мумию? Человека? Манекен? Что это было? Нечто в кожаных ремешках, стальных заклепках и… — Ричард, останови папе кровь, — почти прорычала она, яростно обернувшись в сторону брата. Отец обессиленно привалился к стене в самом дальнем углу. Он откинул голову на стену, взгляд его все еще был остер, но Интегра вдруг поняла, что без чужой помощи он уже не встанет. А Ричард вместо того, чтобы вспомнить о, мать его, своем медицинском образовании… просто уселся с ним рядом! Просто схватился за голову и начал раскачиваться на месте, что-то беспрестанно бормоча! — Ричард… — с угрозой начала Интегра, вставая с колена. Но договорить она не успела. И выпрямиться тоже. Что-то мощно, подло, ударило ее в спину — три раза, выбив из нее дух и уронив на четвереньки. Она почувствовала, как раскололась бронепластина, но выдержала удар — еще немного, и она лишилась бы почки. Выстрелов было больше трех — и один из них, который Интегра не заметила, влетел почти ей в голову, но повредил только шлем, напрочь снеся забрало, осколки которого впились ей в щеку и под глаз. И сразу вслед за этим, вслед за оглушительным звоном в ушах, она услышала насмешливый гнусавый голос. — Эй, солдатик. Он был первым из всех Искаженных, который говорил и подавал признаки разумности. А значит, это он их всех и Исказил. — Солдатик, не слышу ответа. Или тебе жопу продырявить, раз уж ты так удачно встал? Интегра почувствовала обидный, по сравнению с выстрелами легкий, пинок под зад. Он метил по яйцам, и явно удивился, когда она не взвыла от боли и страдания. — Мы тут ищем одну симпатичную соску, ты должен бы ее знать, солдатик. И если ты не хочешь, чтобы я ткнул тебя чем-то поострее, советую мне помочь в поисках. Интегра медленно, чуть пошатываясь, встала. Обидная боль стекла с нее так же легко, как свалился с головы разбитый шлем. По плечам ее рассыпались волосы — опасно, очень опасно, как же не вовремя… — Ба-а-а, вы только гляньте. Перед ней, ярдах в трех, стоял невысокий, какой-то плюгавый, весь будто на шарнирах собранный, парень лет двадцати пяти, подвижный и смуглый. И у него в руке был автомат — в отличие от нее. — Какая у нас тут киса, а, парни? — Интегра быстро проверила: за его плечом никого не было. До нее даже не сразу дошло, что обращался он к… Артуру и Ричарду! — Какая сочная, сладкая киса, и чего это ты так грозно вырядилась? — проурчал он. — Извини за недоразумение, мне стоило бы догадаться, что у рядовых солдатиков едва ли будет такая же аппетитная попка. Краем глаза Интегра заметила, что Ричард как-то съежился. Он буквально попытался забиться к Артуру подмышку. Черт. Черт, черт… — О-о-о, глядите-ка! — он расхохотался ей в лицо. — Какая злая зая — просто прелесть! Она попыталась ударить его наотмашь, но он увернулся. Черт, она слишком устала. «Соберись», — холодно приказала себе Интегра. И в ту же секунду получила быструю, очень сильную оплеуху, от которой отлетела к противоположной от отца стене. Это ее отрезвило. Как и гадливое, какое-то липкое прикосновение этого мудака к ее груди: это он так «ненавязчиво» сгреб ее за ткань куртки, чтобы поставить ровно. — Нам с тобой предстоит кое-куда прогуляться, киса. Но перед этим можно и задержаться немного, как считаешь? — Ричард! Она рявкнула это так громко, что ублюдок перед ней опешил: его уж точно звали не Ричард. — Ричард, останови кровь! Интегра что есть силы толкнула этого гундосого прощелыгу от себя подальше. У нее ни пистолета, ни автомата — как у самого большого придурка в учебке, у нее остался только нож, и она выхватила его не колеблясь. Она встала, широко расставив ноги, изготовившись, напружинившись, обратившись всем телом в слух. Ей оставалось только надеяться, что если этому уебку нужно с ней «прогуляться», он не будет больше стрелять. Она пыталась закрыть отца и Ричарда своей спиной. Эта мразь отнимала у нее время, и она не намерена была с ним цацкаться. И тем не менее — он улыбался. Так широко, что как только харя не треснула. — Становится все интереснее, киса, — он кровожадно облизнулся, — раз уж тебя это заводит…

***

Пилот смог найти площадку с третьей попытки: вместо всех понуканий помог выразительный щелчок затвора. Влезший в бронежилет Максвелл меньше всего желал слушать, какой там зюйд-зюйд-вест и угол рыскания, они и так добирались почти двадцать минут вместо положенных десяти! Чертова погода, чертов Лондон, чертовы штормовые предупреждения и чертовы Хеллсинги, которые не могут жить без приключений на свои жопы! Сажать пришлось на землю, с треском: во-первых, слишком высок был риск задеть опоры ЛЭП или получить пробитие по корпусу от порванных проводов. А во-вторых, даже сквозь дождь стеной, сверху можно было оценить масштаб разрушений. Вертолет на верхней площадке был взорван, все мансарды левого крыла полыхали огнем. У Энрико екнуло сердце: с той стороны находился кабинет Артура. Библиотека была этажом ниже. — Пожарный расчет! — рявкнул он через плечо, даже не видя, с кем разговаривает. — Координаты у пилота! От КПП остались одни ошметки. Проломлена была стена казармы — непонятно, пустовала она или нет, но издалека Максвеллу примерещилось характерное, очень узнаваемое заторможенное движение, вялое, машинальное и дерганое — упыри. Самые отвратительные твари. Артур называл это в их беседах Искажением — вампиры черпают свою магию из крови, они делают это неосознанно, не понимая, чем живут и дышат. Они не могут ничего Сотворить, поскольку их кровь мертва, они способны лишь Исказить. Некоторые люди, впрочем, тоже этим занимаются. Наши с тобой общие знакомые. Искаженные люди превозмогали смерть с тем тупым упрямством, с которым колотится о камни несомый в горном ручье труп. Убить их было куда сложнее, чем обычного вампира — как сложно передавить по одной блох, населяющих шкуру крысы. Саму же крысу можно просто схватить за хвост и шваркнуть о стену, но Искажение — о, друг мой. Искажение меняет природу самой материи и делает ее вечной в своем разложении. Как маг я это уважаю, как человек — презираю втройне. У казарм точно были упыри. Несколько десятков. Видимо, по количеству отдыхавших там служащих взвода. И в окнах особняка тоже были они — монотонно двигающиеся тени, которые плевать хотели на пожар и пристрелку, на упреждение пули и на то, что в них могут просто гранатой швырнуть. Максвелл спрыгнул на землю первым и попытался переорать вертолетные лопасти: — Снимайся, не задерживайся здесь! — побледневшему пилоту дважды повторять не пришлось, «птичка» его взревела и напоследок прижала их отряд к земле ледяным воздухом, обдав косыми струями подсеченного ливня. Последней из вертолета не столько выскочила, сколько кубарем выкатилась новенькая — очередная воспитанница Цеха, тощая, что твоя жердь, и неуклюжая, как из анекдота. Максвелл выдал план особняка еще в вертолете — загадывать было бесполезно, все равно придется ориентироваться на месте. Ход с крыши взорван, значит, через главный ход, минуя большую лестницу слева — там тупик, не пройти. Половина группы двигается вверх, половина вниз. Стрелять на упреждение по коленям, если цель явно продемонстрирует свою нечеловеческую природу — на поражение и с приличного расстояния. В глаза не смотреть, кинологические вставки в рукава — вдеть. Тупых вопросов не задавать, передвигаться двойками. Он проговаривал это в микрофон шлема, не рискуя тратить время. Рекогносцировку проводить боем, башкой вертеть постоянно и… Максвелл осекся, неверяще глядя перед собой: дверь в особняк, эта монструозная окованная медью махина шестнадцатого века, была будто пополам разорвана. Похоже на работу подствольником. Она жалко и убого болталась на петлях, открывая ход в обесточенное здание, которое и раньше-то казалось мрачным склепом, а теперь, судя по всему, стало им всерьез. Прямо за порогом Максвелл едва не поскользнулся на огромной луже крови: распростертое на полу тело было одето в форменную одежду административного подразделения. Оно было перемолото так, что непонятно, мужчина это или женщина: мешали разобрать вывернутые наружу кишки и проломленная грудь с отвалившейся лоскутами кожей. И оно, почти раздавленное, растерзанное… оно продолжало жить. Оно перебирало ногами — мелко и судорожно. Оно скребло невероятно отросшими когтями плитку на полу, высекая искры. Оно пыталось раззявить пасть, не чувствуя, что нижняя челюсть вырвана с мясом, а желтая слизь хлещет из разорванной гортани. Даже насмотревшийся на ужасы в Ирландии Максвелл остолбенел на секунду. Замерли и все «Искариоты» за его спиной, которым подобного видеть не доводилось в принципе. Тварь, исполосованная, изуродованная… Искаженная. Она пыталась скрести когтями в их сторону. Оно хотело загрызть их даже своей половинчатой пастью. И она была такая не одна — в дальнем углу холла, там, где находился приемный пункт корреспонденции, тоже шевелилось, перекатывалось… жило что-то настолько же перекошенное и ублюдочное. Энрико быстро пришел в себя. Вот и повод проверить. Он щелкнул предохранителем и без колебаний разрядил половину обоймы в голову этому… существу. Как он и предполагал — чтобы смерть наступила, нужно было разнести череп в ошметки: только после этого Тварь рассыпалась пеплом. Скреплявшее ее Искажение закончилось вместе с последними импульсами мозга. Если Артур прав… — Как я и говорил, стрелять можно в голову и в сердце, — бесстрастно произнес он в передатчик. — Но вы не пробьете их ребра, после смерти они становятся крепче, их возьмет только пожарный топор. Не рисковать, бить кучно. Патроны не экономить — на первом и втором этажах есть арсенальные помещения, шестые комнаты по коридору влево, они друг над другом. Код на замках восемьсот двенадцать. Группа Альфа идет наверх. Группа Бета — за вами первый этаж. Я беру подвал. — Рико, — Максвелл дернулся, почувствовав ее руку на своем плече. На этот раз Хайни не пыталась успокоить или подбодрить, ее хват был тяжелым и давящим, ее голос звучал глухо и пугающе. — Рико, ты никуда не пойдешь. Максвелл на секунду, пренебрегая всеми правилами безопасности, приподнял плексигласовое забрало. Злости и холода в его взгляде хватило бы на шестерых, но она не дрогнула. Он кожей чувствовал… боль в ее взгляде, скрытом от него отражающим стеклом. В нем Максвелл мог видеть только свою перекошенную физиономию. — Что ты несешь? — спросил он голосом острым, как лезвие ножа в его сапоге. Как и всегда, ярость и страх заточили его, сделали еще более собранным и опасным. — Рико, посмотри на нее, — она кивнула на пол, а Максвелл услышал в голосе Хайнкель не одно только омерзение. В нем была боль. Хайни, единственная, самая лучшая и драгоценная подруга, соратница и наперсница, старшая сестра… Как же он ненавидел ее в этот момент. Ее бесконечная бюргерская практичность и не менее крепкий цинизм сейчас почти вынуждали Максвелла влепить ей пощечину и рявкнуть на нее: «Ты вздумала их хоронить, сука?!» — Да, — она ответила на его взгляд так, будто все им подуманное прозвучало вслух. — Рико, включи мозги и охолонись, останься здесь. Не ходи туда. Она даже в этот момент жалела не разорванного пополам Дигби, которого ребята обозначили на лестнице («здоровенный лысый мужик с татуировками на лице»), не всех перебитых сотрудников «мирного ведомства», среди которых было немало обычных конторских девчонок. Ей было плевать и на старших Хеллсингов, и на ее «дорогого просто Уолти». Ей было наплевать на Интегру, с которой она по-дружески делилась сигаретками, которую она развлекала на совместных ночевках в отеле и которую она даже успокаивала на своем плече после того… случая. Она жалела Максвелла. Она пыталась его сберечь. Она пыталась прикрыть ему ладонями глаза, чтобы… — Заткнись, Вольф, — Максвелл рванулся вниз, рванулся интуитивно. Его вел не рассудок, нет… возможно, Артур уже начал как-то готовить обряд. Возможно, это было… как она там объяснял? Обещание? Обещание, предваряющее ритуал? Или здравый смысл. Или… Хайнкель не отпустила его. Когда она хотела, ее руки становились крепче железа, Максвелл нелепо рванулся, ткань его куртки затрещала, но Хайнкель умудрилась одной рукой удержать его на месте. — Энрико, посмотри, что вокруг творится! Ты на это глянь! И на это! — в голосе ее засквозили истерические нотки. — Рико, тебе нельзя ее видеть! Даже в такой момент она не рискнула сказать очевидное: «Она мертва». Или еще: «Она хуже, чем мертва». Да, Рико, будь взрослым мальчиком и посиди в сторонке, покомандуй из пункта, постреляй по упырям в казармах, но Бога ради — уйди отсюда, спасай свою психику, оплачь свою потерю заранее где-нибудь под деревцем, но не дай ей себя разрушить! Посмотри, во что они превратились — все они! Тебе нельзя видеть ее такой! Запомни свою Интегру такой, какой она была при жизни, не смей испоганить ее вот этим! Я же тебя знаю, ты же… Да. Он же. Он же и впрямь дурак, потому что, кажется, он ее любит. Он не может обозначить то, что чувствует, каким-то другим словом. И сама мысль, что она погибла по собственной глупости, из упрямства, из нежелания хотя бы раз послушаться старших и забиться куда-нибудь в угол… Все это застило ему глаза багровой пеленой. Сила сострадания Хайни, ее иступленное желание ему помочь, почти обескровили его. На какой-то миг Максвелл был близок к тому, чтоб осесть на пол у стены и махнуть рукой, чтобы Хайнкель прошлась по особняку сама. Эта высасывающая забота, эта забота-пиявка, от которой он так долго не мог отмахаться в детстве. В тринадцать лет ему пришлось разок двинуть Хайнкель кулаком в нос, чтобы она перестала так о нем печься. — Если она мертва, я хочу видеть ее труп! — прорычал Максвелл, выдернув свою руку из ее хватки. — Если это будет не труп — я сам ее добью! Хайнкель бесполезно царапнула воздуха над его плечом, но прикоснуться к нему вновь — не посмела. Его ярость требовала мщения. Его сердце болело. Если (когда?) он найдет ее тело, ему нужно будет отыграться на них всех за несбывшееся. Но все же… Все же внимание его привлек еще один труп, который лежал у самого основания лестницы. Он не дергался. И он был не в форме «Хеллсинга», а в какой-то другой. Максвелл приблизился к нему короткой перебежкой, продолжая прослушивать выстрелы и переговоры на коротких волнах «Искариотов». Так и есть, этот был в полицейской форме и при соответствующих нашивках. Максвелл на пробу пнул его по ноге, ожидая, что тот заворчит или еще как подаст признаки не-жизни, но тот оставался трупом, хотя… Глаза Энрико расширились. Он рискнул присесть на корточки и перевернуть труп на спину. И пустой шлем свалился с плеч. — Твою-то мать… — только и смог выговорить он. Ни одно попадание из огнестрела такого проделать не могло. Максвелл сразу понял, что произошло, уж очень ярким было описание, когда-то им услышанное, угроза в его адрес, и от осознания этого у него мгновенно выступил липкий пот. — Еб твою мать, — услышал он сдавленный выдох Хайни. — Это еще что за хуйня?! Максвелл посмотрел на нее снизу вверх. — Его голова схлопнулась вовнутрь. Беглый осмотр холла выявил еще один… экземпляр. У этого голова взорвалась изнутри. Этот труп лежал ближе к лестнице, ведшей в подвал. — Почему они не рассыпались пеплом? — придушенно спросила Хайнкель, которая еле-еле сдерживала рвотные позывы. — Они же упокоены! — Потому что это его рук дело, он это Разрушил, — процедил Максвелл сквозь зубы. И немедленно кинулся в сторону лестницы, ведущей в подвал. Он включил фонарик на боковой части шлема и без промедления кинулся вниз, в огромные катакомбы, где даже сами Хеллсинги ориентировались с трудом. На ходу он с размаху наступил в чью-то развороченную грудную клетку — рассеченную от паха до горла чем-то настолько острым, что края раны были похожи на хирургический разрез. — Блядь, что за пиздец тут произошел?! — услышал он далекий шепот Хайнкель. А потом она вскрикнула, быстро развернулась и явно в кого-то выстрелила. Максвелл, как никогда проебавшийся в оценке ситуации, и не думал следить за тылом, и если бы не Хайни — ему бы просто откусили голову. Она сама отбилась насилу: напавший на нее упырь не пожелал сдохнуть и после четырех выстрелов в упор, ей пришлось добивать его ножом, пришлось отрезать ему голову. Но Энрико было наплевать. Он помчался вперед, чувствуя, как сердце колотится где-то у него в горле. Он бежал на звук. Это был яростный, полный боли и гнева, крик.

***

Они сцепились, как две взъяренные шавки — ни тактики боя, ни отточенных приемов. Интегру вела только злость, только желание немедленно, сию же секунду, избавиться от него. Он бил исподтишка, быстро, пользуясь тем, что он свежее — и сильнее. Сильнее тех, кого Интегре обычно доводилось встречать в полной боевой выкладке. Она била, держа нож обратным хватом, но он только хохотал, когда ему прилетало клинком прямо в зубы. Он врезал ей коленом под дых — Интегра еле устояла и тут же, не давая поблажки себе, схватила его поперек пояса и попыталась завалить на пол. Она почти вырвала ему его паршивый язык — он в ответ ловко, слишком ловко, отшвырнул ее от себя в стену, будто она была тряпичной куклой. Интегра сползла на пол, чувствуя, как безжалостно впивается в ее спину осколок бронепластины. Глаза ее налились кровью, она оттолкнулась спиной, затылком, бедрами — кинулась ему наперерез. Не подпускать! Не дать ему и полшага ступить навстречу отцу! Не дать ему навредить! Что угодно за это отдать! Интегра давно уже почувствовала, что в пылу их грязной подлой драки Ричард окончательно затих, будто слился со стеной, у которой они с папой сидели. Она слышала его тихий скулеж, но не видела его. Не могла бросить взгляд назад. — Ричард, кровь! — в который раз проорала она, перехватывая запястье своего соперника. Основание этого запястья тут же, без пиетета, врезало ей по горлу. В глазах у Интегры потемнело, она зашаталась — и тут же получила еще один тычок, под ложечку. Он мог бы легко вырубить ее, перекинуть через плечо и уволочь или еще чего похуже, но ему нравилось играть. И она, черт подери, не понимала, почему этот ублюдок так силен! Ей удалось врезать ему по лицу, а потом, с оттягом и не щадя, по яйцам. И, кажется, именно это было главной ее ошибкой. Стоило догадаться по тому, как он бил между ног ее, что подобный удар он точно спускать не станет. Он засипел — ненадолго. Слишком, слишком быстро он приходил в себя, Интегра не успевала даже продышаться. — Ах ты маленькая, подлая, гнусная шлюха, — выплюнул он. — Нравится яйца трогать, а? Всем шлюхам нравится. Интегра ударила еще раз — метя в коленные чашечки. Это, черт подери, надежнее, чем бить по яйцам, даже иные люди там боли не чувствуют, а вот вывернутые в обратную сторону ноги мешают ходить даже вампирам. Он умудрился подсечь ее за щиколотку в ударе. Интегра упала на спину прямо с высоты собственного роста, пребольно впечатавшись затылком в пол, до мушек перед глазами, почти до потери сознания. Поясница ее разрывалась от боли, бронежилет так давил на грудь, что она начала задыхаться. Нож выпал из ее руки, совсем, совсем рядом — он прозвенел буквально в футе от нее, она успеет его схватить… И когда она попыталась до него дотянуться — он с размаху, явно красуясь, наступил ей на предплечье. Отчетливо хрустнули кости. Она не закричала лишь потому, что нечем было — воздуха, воздуха… И будто этого было мало, он не столько сел, сколько запрыгнул ей на живот. Интегре показалось на секунду, что она вот-вот выблюет собственные внутренности. Сил у нее не хватило даже на то, чтобы закашляться. И в следующую секунду он схватил ее за лицо рукой. В другой ладони у него был нож, который он приложил к ее глазу. — Герр Майор ничего не сказал относительно того, в каких местах ты должна быть целой, — не то прорычал, не то просмеялся он. — И раз уж ты такая мелкая крутящая жопой шлюшка, вот эта штучка порадует тебя, пока ты будешь мне отсасывать, гнида белобрысая. Он и в самом деле потянулся расстегивать ширинку. А Интегра не успела даже забрыкаться, когда он одним ловким, почти беспечным движением за собственную спину, едва ли глядя на нее, всадил нож ей в правое бедро. С внутренней стороны. — Будешь дергаться — артерия раскупорится, поблядушка, — прошипел он. — Истечешь кровью быстрее, чем я тебе в рот кончу. А теперь, шлюшка, можешь визжать, мне только того и надо. Интегра действительно закричала. В этом вопле были и боль, и гнев, и ярость — ей нужно было исторгнуть, выгнать из себя все эти чувства, справиться с ними хоть так, найти в себе силы… Она закричала после того, как левой, уже потерявшей всякую чувствительность рукой, смогла обхватить рукоятку ножа. Выдернуть его из себя на глазах у изумленного кретина с хуем наперевес. Как это было на тренировках. Как они тренировали удары на еще живых свиньях с Дигби — быть беспощадным, быть стойким, быть бесцеремонно сильным. Барана — режут, свинью — колют. Запомните это, юная мисс, и не причиняйте даже самым грязным животным лишней боли и дискомфорта, от вот этой артерии в бедре — нож вгоняется сюда, под ногу свинье, и потом, если вы не хотите слушать ее крик — вы ведете лезвие сюда. К горлу. Проворачиваете. И вынимаете его из челюстной впадины. Он был худым. Он был вертким. Он навис над ней всем телом, подставив и живот, и горло. Он был чудовищно тупым, раз решил играть там, где нужно было убивать. И член его, которым он с такой охотой размахивал у ее лица, был слишком уж удобной мишенью. Интегра вогнала острие ножа прямо в него. А потом с силой, с хрустом, с дикой и невыносимой болью, встав на мостик с опорой на собственный затылок, до хрипоты зарычав — рванула его вверх, к удивленно распахнутой пирсингованной пасти. И смогла оттолкнуть его, странно обмякшего, одной ладонью от себя. Он не упал с нее. Сперва Интегре даже показалось, что он не умер: до того тяжело, каменно он опустился обратно на ее бедра. Но кровь хлестала из его разорванного нутра. Кишки, чуть теплые, парящие, вывалились ей на живот. И он больше не шевелился. Не исторгал из себя никаких дрянных глупостей. Лишь после этого Интегра позволила себе кричать. Кричать так, что вздулись вены на лбу. Кричать от страха — потому что за этой дурацкой, совершенно того не стоившей схваткой, она совсем забыла… У нее помутнело в глазах. Она не видела, где Ричард, но безошибочно нашла в стремительно тускнеющей комнате силуэт отца. Кажется, он шевелился ей на встречу. Кажется, он пытался встать. Кажется… — Папа, — пробормотала Интегра. — Папа, не надо, папа… я сама… подожди… Давит. На живот, на бедра — давит, мешает… черт. Че-е-ерт, как же его с себя спихнуть. Интегра попыталась дотянуться до отца. Она пыталась дать ему руку. Она хотела помочь ему — но все плыло вокруг нее. Ей вдруг стало очень, немыслимо жарко. И в этой странной, непонятно откуда взявшейся жаре ей отчего-то примерещился укоризненно покачивающий головой Энрико. После этого она, захрипев от бессилия, потеряла сознание.

***

Сперва Максвелл увидел пентакль: огромная, светящаяся звезда. Совершенство, гармония, единство, дух и цель — так Артур предлагал читать ее. Этот пентакль был начертан на подвальной стене. И он… светился. Красные, мигающие полосы, буквы и символы — он неверяще сморгнул каплю пота и выдохнул: показалось, слава Господу. Светился не сам символ, а то, что издавало этот мерзкий, прогорклый запах: горящие сало и деготь, как это описывали в литературе об Аушвице. Весьма поэтично. И тошнотворно — он задохнулся на полпути и кинулся в сторону этого тлеющего… чего-то. Открывшаяся его глазу картина врезала Энрико по нервам так, что он едва не выронил штурмовую винтовку. Он споткнулся о самого себя. Он рассвирепел и так стиснул зубы, что у него едва не лопнула пломба. Эта комната была последней, тупиковой в подвальной секции. Она никак не была обозначена ни на одном плане здания: Максвелл предполагал, что там была когда-то подсобка, но слишком уж она выходила крупной для хозяйственного помещения. Получается, просто заделанная пустота, на плане у нее не было даже обозначения вроде «вентшахта» или «котельная». И комната эта походила на натуральную бойню: кровью и какой-то еще омерзительной черной жижей был залит пол, были забрызганы стены и потолок. Все в каких-то ошметках. И рядом с этими ошметками… Привалившегося к стене Артура Максвелл увидел далеко не сразу. Даже если бы старик летал под потолком и изрекал пророчества, это не привлекло бы его внимание сильнее, чем до боли, до ломоты знакомая картина — прекрасная и изуродованная. На этом полу, перемазанном черным дерьмом пополам с гнилью, он увидел волосы. Ее волосы. Серебро и шелк, даже смотреть на них, не прикасаясь, все равно что пачкать. Рядом валялся расколотый пополам по забралу и явно за ненадобностью сброшенный шлем. Он успел забыть, насколько она на самом деле высокая, насколько она бывает сильной и упрямой — все это упрямство застыло вместе с ней. Интегра лежала ногами к двери, неестественно, страшно вывернувшись всем телом назад, запрокинувшая голову, будто закланная на серебряном руне жертва. Она, как мерзкое убожество в холле, тянулась левой рукой по направлению своего взгляда. Рука эта явно была сломана, что… Блядь, это еще что за херня?! Верхом на ее бедрах, пригвождая ее к полу недвусмысленно, сидел какой-то уебок. Максвелл так побагровел, что в шлеме его стало жарко. Или жарко было из-за того, что уебок этот… он горел. Горел уже мертвым. Максвелл поспешно дернул его на себя винтовочным дулом, за плечо — его замутило, но не от запаха и не от вида обугливающегося мертвеца, а от того, как лихо он был вспорот. От правого яйца до левого угла челюсти, в котором торчал обломок лезвия. Интегра владела обеими руками, но сама не раз оговаривалась, что левая у нее сильнее. Та, которая была сломана. Черт подери. Черт подери эту женщину, благослови ее Господь! Максвелл пнул труп несколько раз, откатив его подальше, для надежности он всадил в его череп полную обойму, перезарядил — и всадил еще раз, пока его голова не превратилась в месиво из крови и кости. Сбивать огонь необходимости не было — на сыром полу подвала он быстро прогорит и без пожарного одеяльца. Одним жестом он швырнул винтовку на спину, так что приклад больно врезал по ягодице, но ему было все равно. Энрико кинулся к Интегре: ее глаза были открыты, но сознание ее гасло, взгляд туманился, она не реагировала на свое имя. И продолжала тянуться назад. Туда, где грузно осел на пол ее отец — огромный, титанический мужчина, теперь он как-то сжался, усох. Щупать пульс не было нужды, чтобы констатировать смерть. Потом. Артур подождет, он уже везде успел. От вида ее одежды Максвелла замутило: она вся была в крови, до самых глаз. Куртка разорвана на животе, где заканчивался жилет, на лице — с десяток мелких ссадин. Но хуже всего… Как же он пожалел, что этот подонок уже был мертв, когда он сюда спустился! Ублюдок вогнал нож ей в бедро, с внутренней стороны, чуть не до самой кости! Ромбовидный, жирный разрез, через такой насмерть истекают за пару минут! И кровь из него уже не хлестала, а еле-еле сочилась. — Блядь! — яростно воскликнул он и рванул с головы шлем: тот душил его, сужал ему обзор. Интегра была землисто-серой, на лбу выступила ледяная испарина, а губы почти провалились в череп. Срочно нужен был жгут. Срочно нужно было хоть как-то останавливать кровотечение. Он делал быстрее, чем думал: куртка ее и так болталась лохмотьями, он дорвал ее на полосы и быстро, не обращая внимания на чуть слышные стоны, стянул ее ногу выше раны, перепачканными в ее крови руками. В больнице этот его узел пришлось срезать — настолько сильно он затянул его. Рану забить теми же лоскутами, хоть так, хоть как-нибудь. Перехватить поверх еще одним лоскутом пошире, туже, еще туже. Максвелл лихорадочно зашарил в сапоге — черт, не то голенище! Другое! Он с трудом, постоянно оскальзываясь на рукояти ножа, поддел лямки бронежилета: лишние десять килограммов могли стоить ей жизни, слишком ему будет тяжело ее нести. Если бы Энрико не знал, как туго она шнурует свои армейские ботинки, он и их бы с нее сдернул. Под жилетом — прогоревшая рубашка, рваная рана от ребра к ребру. Месиво из синяков на нежной коже. Не мешкая более, Максвелл подхватил ее, какую-то пугающе легкую, на руки и ломанулся к лестнице из подвала. Сверху, едва-едва различимо, доносился вой пожарной сирены. Пожарный расчет прибыл спустя десять минут после вызова и спустя три минуты после того, как все закончилось. На самом выходе из подвала Энрико нос к носу столкнулся с перекошенным Уолтером: дворецкий, что удивительно, выглядел совершенно целым. Разве что самую малость запыхавшимся. — Отец Максвелл, передайте мне мою Госпожу, — процедил он сквозь зубы. Лихорадочный румянец высыпал на его дряблые щеки, глаза горели, будто у одержимого, а Энрико, крепко прижавший к себе Интегру, вспоминал лишь вскользь брошенные Артуром слова. Его единственным достойным Творением была Интегра. Совершенство, настоящее чудо, прелесть и отвага, бесконечная сила и хрупкая красота. Все остальное не заслуживало даже памяти о нем. Кроме, разве что, Уолтера. Тот почти приблизился к идеалу, почти смог его коснуться — но не стать им. — Магию в чужую кровь не влить, — веско произнес тогда Артур, с этаким намеком на самого Энрико. — С ней можно только родиться. Ее можно только услышать в себе однажды — и пойти за ней следом. «Господь, упаси от такой перспективы», — не без суеверного ужаса подумал тогда Энрико. И пример того, что бывает, если попытаться, стоял перед ним — Уолтер слепо, не понимая, что творит, пытался вырвать Интегру у него из рук. Не понимая, что делает больно только ей. — Ищите Ричарда, мистер Долленз, — сквозь зубы процедил Энрико. — И проверьте вашего работо… хозяина. У вас ведь фельдшерские полномочия есть? Смерть зафиксировать можете? Ставьте МПП, если так. Он вырвался из его рук и поспешил на выход, к автомобилю пожарного расчета с его сиреной. Он знал почти все об особняке Хеллсингов и о работе их организации, но до сих пор ему не приходило в голову ознакомиться с планами близлежащих больниц и госпиталей. Кретин, это же надо было — не уследить за такой очевидной вещью! Он выдернул из кармана бронежилета мобильный телефон, по которому говорил только с коллегами, и быстро набрал Хайнкель: — Спускайся в подвал вместе с этим старым хрычом, — напряженно произнес Максвелл. — Мне нужен свидетель. И если появится возможность повязать этого придурка Ричарда — немедленно ею воспользуйся. Предлог найдешь сама. Лишь после этого он позволил себе отключиться и от достижений своего нового отряда на боевом крещении, и от того, что там навыдумывает Хайнкель — все можно будет решить потом. — Все будет хорошо, малыш, прелесть моя, — сквозь зубы, не в силах привести себя в чувство, по-итальянски цедил Энрико, держа ее за руку, чтобы щупать пульс. — Все будет просто отлично, ты только поспи немного, а я побуду рядом… вы не могли бы попросить своего злоебучего коллегу прибавить газу, мать вашу драть! Что слышал, кретин! Мне повторить?!

***

Сознание возвращалось к ней толчками. Интегра слышала гул чьих-то голосов, мерзкий высокочастотный писк. У нее не было сил открыть глаза, и тогда она вновь проваливалась в небытие. Это повторилось несколько раз, прежде чем она ощутила свое тело, ощутила саму себя за закрытыми глазами. А потом и открыла их, через силу, через чувство, будто под веками у нее тонна битого стекла. — Привет. Голос был тихим, но не узнать его было невозможно. Значит, тогда в подвале он не примерещился ей. Интегра с трудом, но все-таки повернула голову вправо. Комната, в которой она очнулась, обретала очертания. Маленькая, стерильно-белая, почти ничем не обставленная: высокая койка с бортами, подключенными медицинскими мониторами и датчиками, телевизор на стене, тумбочка и потертое кресло для посетителей. В нем и сидел Максвелл: слегка помятый, с двухдневной щетиной на лице. Как-то отстраненно Интегра подумала, что еще никогда не видела его небритым. Он что-то читал, закинув ногу на ногу. Плащ его валялся на полу, вместе с перчатками. И он вынул из-под воротника колоратку: видимо, чтобы не смущать персонал больницы. Она ведь в больнице? Максвелл отложил в сторону то, что он читал, и встал, чтобы опустить жалюзи на прозрачной стене, отделяющей палату от общего коридора. Он прикрыл дверь и с видимым облегчением усмехнулся ей, пытаясь выглядеть привычно беззаботным. — Если захотят, все равно подслушают. — Хайнкель не подпустит, — серьезно произнес он, подходя к больничной койке. — Она тут уже каждую медсестру знает и заболтает, если потребуется. Нам никто не помешает, не переживай. И кстати, ты не поздоровалась. Он наклонился к ней, взял ее ладонь в свои и поднес к губам и трепетно, почти невесомо поцеловал. Во взгляде его было столько неприкрытого беспокойства, что появившееся было напряжение Интегры растаяло, как дым. — Привет, — произнесла она с полуулыбкой и закашлялась. Максвелл без единого слова отошел куда-то в угол, вернулся он очень быстро, с крохотным бумажным стаканчиком. Когда он увидел, как дрожат ее пальцы, то помог ей напиться. Утер большим пальцем ее губы и опять взял ее за ладонь, вновь — обеими руками. Теплый, очень усталый, он успокаивал ее молчанием и одним своим присутствием. Если бы он почаще вот так молчал, она могла бы без колебаний сказать, что любит его. — Что ты читаешь? — еле слышно спросила Интегра. — Да так, — откликнулся Энрико. — Не уверен, что ты хочешь знать, — в голосе его была странная нотка. Иначе Интегра не стала бы выспрашивать дальше. — Хочу. Он неожиданно усмехнулся снова, без обычной своей ядовитости — как над очень хорошей и доброй шуткой. Лучики морщинок вокруг глаз и губ. Живое, красивое его лицо — совсем рядом. И от этого ей на секунду стало хорошо. — Твою магистерскую. — Что?.. — Твою магистерскую по искусству, — он засмеялся — снова, очень по-доброму, непривычно, и от этой непривычности у Интегры потеплело на душе — Господь свидетель, милая, ты в этом очень плоха, кроме архитектурной части все прямо-таки читать больно. Я бы не влепил выше тройки, и то лишь за хорошо подобранные иллюстрации. — Уолтер постарался, — слабо улыбнулась Интегра. Впервые на ее памяти Энрико пробовал ее развеселить — и у него даже получилось. — Тебе бы не по книжкам учиться, а на живых примерах. Видно, насколько тебе все это неинтересно. А вот учебная поездка… не знаю, во Флоренцию, например, заставляет во все это влюбиться. По крайней мере, пока пишешь эту гребаную работу, ты совершенно счастлив от того, что прикоснулся к высокому. А потом второй раз — когда уезжаешь от этих гребаных памятников искусства подальше. Они снова посмеялись, хотя каждый вдох давался Интегре через головокружение. Она чувствовала свои раны, но пока они не полнились болью. Они затаились в предвкушении. Где-то под разорванной во многих местах кожей. Где-то в спине. А пока она слишком сильно накачана обезболивающими, даже губы ее онемели. Его взгляд и голос посерьезнели. Энрико положил руку ей на щеку, где не было ссадин и царапин, и погладил ее пальцем: — Come ti senti? — спросил он строго, почти как учитель младших классов. — Bene. — Non è una buona idea mentirci, Integra, — теперь он прозвучал укоризненно. — In realtà non... mi sento molto bene, — от такой длинной фразы на итальянском у нее закружилась голова, и Максвелл это почувствовал. Он наклонился, поцеловал ее в лоб. Потом в щеку и в уголок губы. — Не буду больше тебя мучить этим, но знай, что произношение у тебя с каждым разом все лучше. — У меня хороший учитель. Интегра старалась не замечать того, что скрывалось за его шуточками и ласковыми прикосновениями. Кроме очевидного страха за нее — было что-то еще. Что-то, о чем кричал ее рассудок, но она, опьяненная седативными и обезболивающими, не желала прислушиваться к нему. Не могла. Не надо. Не… — Сколько времени я провела без сознания? — спросила Интегра. — Тридцать восемь часов, — ответил Энрико, бегло глянув на настенные часы. — И сколько из них… — Я был здесь все время после твоей операции, — без колебаний ответил он. — Около суток. В операционную меня, понятное дело, не пустили, да и разобраться надо было кое с чем. Я вернулся к окончанию операции. И мне разрешили здесь сидеть, заодно научили меня читать показания по этим приборчиками, на всякий случай. Я понял, что главное, чтобы они не начали пищать и орать. — А… — Все твои раны я успел все сосчитать еще в особняке. — Обойдемся без нравоучений, — чуть поморщилась Интегра, ожидая какого-нибудь выпада. — Какие уж тут нравоучения, прелесть моя, — он вполне искренне покачал головой. — Ты сделала все, что было в твоих силах. «Остальное доделал я», — повисло в воздухе. — Я испугался за тебя, — Интегра вздрогнула. — Ожог пяти процентов тела. Три сломанных ребра. Закрытый, без смещений, перелом обеих костей левого предплечья. Серьезный ушиб позвоночника и почек. Синяки, ссадины и царапины даже перечислять не буду, счет на десятки. Разорвана бедренная артерия, — он помолчал, продолжая крепко сжимать здоровую ее ладонь. — Ты потеряла очень, очень много крови. — Я чувствую, — глухо ответила Интегра. И представила себе, как он сидел тут, целый день, потом ночь. Встретил рассвет, так и не сомкнув глаз: как-то раз Энрико проговорился, что его научили дремать с открытыми глазами по десять минут. Кто научил? Когда? Она не знала точно, о своей подготовке он всегда говорил вскользь. Но знала, что все это время он, внешне такой спокойный и на диво собранный, не сводил с нее глаз. Он считал важным оставаться с ней рядом до ее пробуждения, и едва ли толкнувшая его на это причина была хорошей. Она должна спросить. Она понимала, что должна это сказать. Она должна услышать, что все это было не напрасно. — Я не понимаю, как ты это сделала. Как ты выпотрошила его с опорой на сломанную руку, — покачал головой Максвелл, — одним движением. Straordinaria. — Я не чувствовала боли, — сухо, будто поясняя нечто самой собой разумеющееся, произнесла Интегра. — Я должна была… — А силы в тебе было на троих. Удивительная, удивительная прелесть моя. Я тобой горжусь, вне всякого сомнения, но… — Но? — на лбу Интегры пролегла глубокая мрачная складка. Ей было слишком хорошо знакомо это «но». — Но я бы руку отдал на отсечение, чтобы этого с тобой никогда не произошло, — он поморщился и цокнул языком. Ужасно раздражающая привычка. Интегра решилась. Она закрыла глаза, чтобы не выдать своего трепета. — Что на это сказал отец? Впоследствии она благодарила Энрико за то, что он не мялся, не отводил взгляда и не подбирал слова. Видимо, он очень долго репетировал этот ответ, пока наблюдал за ней спящей. Только поэтому он и бдел у ее постели — так он сам сказал. «Милая моя, я просто не мог допустить, чтобы эту новость тебе сообщил кто-то другой, кто-то, кто не знал Артура или знал его не так близко, как мы с тобой». Он то ли успел незаметно для нее разуться, то ли все это время сидел в палате босым. Но Энрико умудрился втиснуться на койку рядом с ней, прилечь со стороны непострадавшей руки, не задев ни один провод, ни одну трубку. И крепко, не щадя, прижал ее к своей груди, не давая отстраниться ни от него самого, ни от новости, которую он без колебаний произнес, твердо и неотвратимо, голосом самой судьбы: — Артур мертв, Интегра. И больше никаких «крепись, малышка, «будь сильной, девочка моя», «я сочувствую, золотце» — все, что вывалит на нее Ричард несколько дней спустя. Интегра была благодарна ему и за это, но — позже. В ту секунду мир ее сузился в одну точку, сгустился до одного удара сердца, до одного воспоминания: она оставляет отца за своей спиной, чтобы никакая тварь больше не посмела его ранить. Она оставляет его Ричарду, чтобы тот сберег его кровь, чтобы он спас его! Она поворачивается лицом к ублюдку, который стрелял ей в спину, который насмехался над ней, который зарезал бы ее, если… — Нет, — сипло выдохнула Интегра, — нет, нет… я же убила его… — Ты зарезала его как барана, — безжалостно подтвердил Энрико, — а перед этим ты его оскопила. Судмедэксперты так и не смогли вынуть лезвие ножа из его челюсти — ты вогнала его туда намертво, Интегра, ты сделала это сломанной рукой. Но Артур... Мы не успели… никто не успел, — покаянно произнес он. — Когда я спустился в подвал, он уже не дышал. Последним она видела лицо отца. Она тянулась к нему. Она пыталась, она хотела, она… Звук, который исторгся из ее груди, нельзя было описать одним словом — этот надсадный вой, этот плач и стон, она не смогла скрыть его, не смогла задушить. Она понимала все с той самой секунды, как очнулась, но не могла, не хотела верить в это. Интегра ненавидела Энрико в эту секунду — за то, что он предпочел ее жизнь жизни ее отца. За то, что он спасал ее, хотя помощь нужнее была папе! Она продержалась бы, она молода и полна сил, не он! Как он только… — Господи, — прорыдала Интегра, — о, Господи, Энрико, как ты мог! Почему ты не спас его первым?! Почему ты выбрал меня?! Если бы у нее остались силы на крик. Если бы она могла его ударить — она ударила бы. Но Максвелл держал ее крепко, прижимался к ней всем телом, сковывал, не давал ей двигаться, мешал ей даже дергаться. Будто боялся, что она расшибет голову об угол тумбочки. И она хотела — Господь тому свидетель, она хотела! Ведь ее жизнь ничего, ничего не стоит против жизни ее отца! Папа, Господи, папочка! Интегра взвыла. Она подавилась собственным плачем, закашлялась им, когда кончился воздух в легких. Ее трясло от горечи, от невыносимой, чудовищной боли, с которой не сравниться было какой-то царапине на бедре и сломанным ребрам. Боже, как можешь ты быть так жесток, за что, за что это ему?! — Интегра, ему ничем нельзя было помочь. Он истек кровью до того, как я дошел до подвала. Еще во время твоей стычки с этим ублюдком. — Ри… Ри… Ри… — Ричард не смог ничего сделать. Он сказал, что пытался остановить ему кровь, но у него не было жгута, не было никаких подручных средств. — Он… — Хайнкель нашла его наполовину торчащим из вентиляционной шахты. Говорит, что хотел эвакуироваться сам и эвакуировать брата, но застрял. От абсурдности, нелепости этой картины Интегра захохотала сквозь душащие ее слезы. А потом заскулила, почти не чувствуя, как Энрико судорожно, будто заразившись ее плачем, гладит ее по спине, что-то быстро-быстро шепчет ей в макушку по-итальянски, осторожно ее целуя. После он скажет ей: я однажды потерял отца, но это не было даже вполовину так больно, как для тебя, моя хорошая. Я не могу сказать тебе: мужайся — или что там обычно говорят в таких случаях? Я даже не могу охватить рассудком масштаб нашей общей потери. — Интегра, он умер, — расслышала она сквозь дьявольский звон в ушах, — но главное, что ты жива. Он не хотел бы ничего другого — только ты имела для него значение. Только тебя он любил. И то, что он тебе оставил… о, carissima, это невозможно описать. И хотя Интегру разрывало на куски, хотя она еле-еле дышала… Она не могла не расслышать странные, дикие в этой ситуации нотки. Что-то сродни эйфории. Что-то, очень похожее на… счастье. Это неожиданно придало ей сил. И лишь благодарность за первые несколько минут после пробуждения придали ее голосу слезливую мягкость: — Энрико, пожалуйста… — Все, что угодно, — он откликнулся немедленно, будто только того и ждал. — Оставь меня. Кажется, он не был готов к этой ее просьбе. Кажется, она даже оскорбила его: он всерьез рассчитывал продержать ее в своих объятиях весь день и всю ночь, если потребуется. Но ее горе было слишком необъятным, чтобы она могла выдавить его из себя перед ним по капле, это хуже, чем раздеться перед ним. Ей нужно было целебное одиночество. — Оставь меня, я прошу… я не могу… — Я понимаю, — все те же слезливые нотки успокоили его, почти растрогали: она это почувствовала. Энрико сам сказал однажды: на нас, итальянцев, женские слезы действуют магнетически. Плачущая девушка может просить себе хоть замужество, хоть пистолет — мы так теряемся, что немедленно бежим выполнять ее прихоти. «Не налегай на эту мою слабость», — он тогда посмеялся, но натянуто, скорее предостерегая. Но сегодня ее слезы были слишком искренни, чтобы им не верить. Он быстро обулся, взял плащ и ее магистерскую, окликнул ее Максвелл уже от двери: — Интегра, Артур знал меня. И знал, что я не мог выбрать кого-то кроме тебя. Никогда. И поэтому он выбрал меня. Это понятно? — жестко произнес он, а дождавшись ее замедленного кивка, он потеплел. — Отдохни. Поспи еще, наберись сил, они тебе понадобятся. За закрывшейся дверью Интегра услышала его голос и почти ласковую просьбу не беспокоить пациентку. Нет, она не голодна. Воды тоже не надо. Не беспокойте мисс Хеллсинг, сестра Ньют, иначе вот эта милая дама пообщается с вашим профсоюзом. Да-да, и всем своим коллегам это же передайте, пожалуйста. И когда увидите специальный кортеж из министерства обороны, перенаправьте его сразу же в главную ординаторскую, а не к мисс Хеллсинг. Это понятно? Обессиленная и опустошенная, Интегра сползла на подушку и закрыла лицо ладонями. Спокойная и всеохватная забота Энрико мягко отстранила от нее весь окружающий мир, как она понимала — не только на сегодня, но это потом, она подумает об этом, когда ее потеря снова позволит ей дышать. Когда она сможет думать о чем-то кроме своего папы. Тепло его заскорузлых, огромных ладоней. Его щекотные поцелуи в щеку, запах его одеколона на ее одежде, рокочущий, огромный смех — тогда он смеялся, тогда он был другим человеком. Тогда он ее любил. Так же, как любил в последние свои минуты. Интегра вспомнила последнее его ободряющее прикосновение к своему плечу. «Я знаю, что ты сможешь, дочка. Я всегда это знал». За подступившей тенью черного отчаяния плачущая Интегра не могла не думать о том, что видела, но что не позволяла себе осмысливать в последней попытке защитить своего отца. Она видела его — этого гиганта, этого огромного, сильного человека, самого сильного из всех, что она знала, самого волевого. Она видела, как между пальцами его, словно нехотя, сочится кровь — и она абсурдно, как когда-то в детстве, была уверена в том, что ее папа непобедимый, вечный. Что сталь согнется об него, что пуля — разлетится на куски. Что он удержит свою кровь, повернет ее вспять, загонит в вены. Что он дождется, когда она окажет ему помощь… или помощь эта не понадобится вовсе. Но его кровь неумолимо покидает тело. И она сочится между плитками на полу, медленно, вязко течет вниз, вниз — в тот угол, где застыла жуткая, нелепая мумия в кожаных одеждах. И пока Интегра билась за папину смерть, пока жизнь покидала его… Кровь эта коснулась мумии. И ее было много, этой крови. Ее хватило, чтобы пропитать запахом весь подвал, каждую стену в нем, чтобы въесться в волосы упавшей на пол в пылу борьбы Интегры. Это не он, как показалось ей, шевельнулся тогда в подвале. Это была та мумия, которая прежде сидела в углу неподвижно. Чье-то забытое Творение. Или чье-то Искажение. И чем бы оно ни было, оно пристально наблюдало за всем произошедшим.