Двадцать пятый день рождения

Ада просыпалась мучительно долго, как обычно бывает после знатной попойки, а знатные попойки становились с каждым годом всё более частым мероприятием. Для этой даже повод нашёлся - двадцать пятый день рождения. Сейчас девушка чувствовала себя так плохо, что сомневалась в возможности справить двадцать шестой день рождения. Казалось голова вот-вот взорвётся, как переспевший арбуз, а глаза вывалятся из орбит, повиснув на тонких ниточках нервов. Такое страшное похмелье настигло несчастную девушку впервые за четверть века. Ада крайне гордилась тем, что из многих столь модных искушений покорилась лишь зелёному змею, однако минувшей ночью покорилась она ему столь страстно, что не рискнула бы ручаться за исключительную верность. Рука её тяжело легла на прикроватную тумбу и нащупала стакан с водой, который спешно был опрокинут в пустое саднящее нутро. Прохлада приятно прокатилась по внутренностям, прогоняя тошноту и придавая мыслям свежести и ясности. Ада огляделась: помещение явно не было знакомым. Залитое светом из огромных окон, просторное, но весьма старомодное и чудаковатое, оно даже не напоминало ей ничего знакомого. Висел мягкий, но заметный запах дерева и свежескошенной травы, столь непривычный, учитывая образ жизни Ады, которая деревню видела разве что из иллюминатора самолета с высоты в семь километров. В непривычной тишине слышалось тиканье часов где-то в соседней комнате. Должно быть, она за городом. Девушка спустила ноги с высокой кровати и паркет скрипнул под её тяжестью. Первая попытка перейти в вертикальное положение оказалась не особо успешной, голова пошла кругом и Ада обмякла на колени, хватаясь за прикроватную тумбу. В тот момент она ещё не испытывала ни страха, ни замешательства. Да, проснуться в чужом доме со страшной мигренью - конфуз неприятный, но не исключительный и даже не новый. Когда же искры из глаз перестали сыпаться столь нещадно, она подползла к окну и устроилась на стоящей у него кушетке, обитой полосатым жаккардом. Глаза не сразу привыкли к яркому свету улицы и лишь спустя несколько секунд проявились силуэты окружающей реальности: под окном была весьма просторная площадь, украшенная по центру фонтаном. Далее аллея, клумбы и несколько людей, суетливо семенящих всюду. Когда затуманеный похмельем взор наконец сфокусировался, Ада удивленно изогнула бровь. Снующие кругом люди казались ещё более странными, чем комната, в которой она себя обнаружила, но довести эту мысль до конца девушка так и не успела. — Серёжа! — происшествие вчерашнего вечера девушка помнила смутно, но в чём не было сомнения - с ней был Серёжа. "Мой персональный жиголо" - как она его ласково называла. — Ну Серёжа...! — голосом жалобного котёнка протянула Ада, — Ну где ты, где мы вообще? Дай мне мобильный, такси вызову... — Лизавета Семёновна! — в дверь просунулось пухлощекое лицо девчонки лет 16-ти с объёмной рыжей косой и вплетёнными лентами, — Владимир Ипполитович приехали, вас изволили! — Какой ещё Ипполитович? — способность здраво рассуждать, в отличие от зрения, явно не спешила пока что возвращаться в гудящую голову Ады, а потому она уцепилась, как за соломинку, за забавное отчество незнакомца. — Ну как какой, барышня? Жених ваш который! — нахмурилась девчонка, — Или вы совсем от горя помешались, Лизавета Семёновна? Мне сказать, что не здоровится вам? От горя? Взгляд Ады вдруг упал на платье из плотного чёрного атласа, лежащее на полу у кровати. — Мы все по батюшке вашему, Семён Семёнычу, ой как горячо скорбим, — лицо её сделалось жалостливым. Едва ли Аду волновал безвременно почивший Семён Семёныч, ведь отец её был Виктором Владиславовичем и куда-куда, а на тот свет явно не спешил. — Ну ладно, переговорю с Иполитычем твоим, если надо, — прохрипела Ада, тяжело сглотнув и пытаясь вспомнить, чего она могла такого вытворить, чтобы у неё вдруг обнаружился жених. — Только водички плесни с лимончиком, сушняк лютый, — застывшая в дверях девчушка на миг призадумалась, но вскоре коротко кивнула. — А, и это, — она по-хозяйски щёлкнула пальцами, — Где я вообще? Телефон есть тут? Серёжу не видела? — Кто есть, Анна Семёновна? — изумилась девчушка. — Нету никого, гости все вчера ещё разъехались, только дворовые тут, — она не совсем поняла странный вопрос хозяйки. Кто этот телефон? Иностранный знакомый? — Дома вы, в Немчиново, — добавила служанка, прикрывая за собой дверь, спешно крестясь пухлой ладошкой и оставляя хозяйку дома наедине с недоумением. Ада, окончательно проснувшаяся, поднялась и словно бы начала проверять ступнями пол на устойчивость. Словно бы ждала, как в этом пьяном сне, как и во всех прочих, пол провалится и она будет долго-долго падать, пока не очнётся в своей постели своей квартиры, но пол лишь ехидно скрипел, выражая насмешку над её наивными надеждами. Девушка припала к платью, лежащему у кровати. Тяжёлое, мрачное, закрытое с головы до пят - в её гардеробе точно такого не водилось. Она принялась его судорожно перетряхивать, надеясь услышать спасительный грохот упавшего телефона, но минуты шли одна за другой и не было ничего кроме шелеста чёрного атласа. — Водичка ваша, — выдохнула всё та же рыжая девчушка, занося в комнату поднос с графином. Услышав её голос Ада дёрнулась, как загнанный зверь. — Вам с платьем помочь? — продолжила она, подходя к громоздкому гардеробу. — Как тебя зовут хоть? — Прасковья я. Прасковья Григорьевна, — испуганно ответила незнакомка, словно в вопросе Ады было что-то пугающе неестествнное, но сама Ада находила пугающе неестественным скорее всё вокруг, нежели себя. Странная манера речи девчонки, странная комната, странная одежда. Это какой-то тематический этно-парк, съёмочная площадка, или того хуже, секта старообрядцев? Тут Ада призадумалась и воспаленный мозг кажется начал потихоньку работать свою работу. Она уже видела похожее в каком-то глупом фильме, где наглого мажора решили перевоспитать, отправив в девятнадцатый век, вот только он был крестьянином, так почему она - барышня? Или её ждёт сюжетный твист в лучших традициях женских романов, где она окажется крепостной, ну или бедной бесприданницей, вынужденной выйти за старика и смириться с судьбой? — А теперь зови Иполитыча, — заговорчески прищурилась Ада, наблюдая, как глаза Прасковьи округляются до размера блюдец. — Как это, в опочивальню вашу, где вы неодетые будете? — А что? Да к тому же, он жених мой. И не одета, это по меркам Ады сильно сказано, ведь та была закутана в целомудренный гигантский пеньюар, больше напоминающий парашют. Девушка расположилась на кушетке и стала ждать загадочного Иполитыча, прикладываясь губами к стакану с водой. Как только она отсюда выберется - устроит всем большую взбучку. Серёже, за то что исчез чёрти куда, когда так нужен. Водителю Славику, за то что увёз её в эту глушь и растворился. Отцу, быть может, за то, что воспитал её такой бестолочью и оставил гешальтов, которые она теперь так старательно заливала. Наконец в дверях замер юноша лет двадцати со скромным букетиком и в каком-то подобии старомодной формы, в различении которой Ада была совершенно не сильна. — Иполитыч, вы ли это? — воскликнула девушка. — Я безутешна, — она наигранно прикрыла лицо ладонью. Всё же Ада не испытывала сомнений, что находится внутри какой-то шутки или злого эксперимента, а как иначе? Не может же она просто отправиться в очередной загул по клубам, а очнуться двести лет назад в чужом доме? — Лизавета Семёновна, вам дурно? Я вовсе не хотел вас напрягать своей неуместной... — Мальчик, сколько тебе за это заплатили? — хихикнула в кулачок Ада. — Лизавета, миленькая, я же от чистого сердца! — парень быстро и недоуменно заморгал. — Нет, ну что же вы, — она вспорхнула с кушетки и приблизилась к юноше. Тот настолько удивился её внезапной прыти, что казалось вот-вот попятится. Парень слегка зажмурился, когда увидел, как солнечные лучи огибают силуэт его нареченной под тонкой, почти незримой тканью ночной рубашки. Ада, смакуя его смущение, выхватила букетик и закружилась, доставая из него бутоны и поднося к волосам, запуская в них. — Я не знаю, зачем вы это устроили, но верните мне наконец паспорт, телефон, и тогда обещаю, полицию не вызову и проблем вам не устрою... — вот она оказывается у огромного зеркала и вдруг роняет букетик вместе с собственной челюстью. В зеркале, если это конечно было зеркало, стояла себе незнакомка, которая тем не менее в точности повторяла все движения Ады. Если это розыгрыш, то очень продуманный. Она спешно подскочила к принесённому горничной подносу и вгляделась в его гладь, в отражение своё в стекле графина - сомнений нет, это была совсем не она. Впервые испуганной и потерянной из всех троих выглядела Ада, и она умоляюще воззрилась на визитеров. — Вас оставить, Лизавета Семёновна? — буркнула девчонка. — День-то сегодня какой? — голос хозяйки предательски дрогнул, позволяя присутствующим окончательно уверится, что барышня не в себе от горя по почившему родителю. — Пять дён нынче до Троицы, — протянула горничная, ещё больше смущая Аду. — Двадцать третье мая тысяча восемсот двадцатого года от Христова Рождества, — вмешался Иполитыч. — Да, оставьте меня, — прохрипела хозяйка, уже не из шутки хватаясь за голову. — Вы коли надумаете, завтрак накрыли в малой столовой, — вполголоса сказала девчонка, прежде чем её длинный нос исчез в дверной щели. Ада осела у огромного зеркала, складывая пазл из фактов не только крайне странных, но и малоприятных. Она - бедная сиротка в двадцатом году девятнадцатого века. Впрочем, два из трех этих фактов нуждались в уточнении, ведь была известна печальная участь лишь папеньки, а что с маменькой? Да и была ли сиротка бедной? Адины познания в истории глаголили, что комната, в которой она очутилась, могла быть частью как дворца, так и захудалой провинциальной усадебки. А впрочем, какую логику она пытается найти, если произошедшее с ней фундаментально бессмысленно? Благо, к отсутствию смысла в своей жизни Ада давно привыкла. Оглядевшись она нашла халат, накинутый на спинку стула. По видимому её халат. Хотя её ли? Она посмотрела на свои-не свои руки. Да, они были приделаны к плечам, на которых сидела голова, в которую заточено Адино сознание, но это точно были не её руки. Девушка воровато высунулась из двери, словно бы это был не её дом. Точно. Её дом. Ада вмиг воспряла духом, приосанилась и смелее шагнула вперёд. Сразу за дверью ждала крохотная мрачная комната, полная зеркал, смеющихся над ней чужим отражением - будуар, далее просторная светлая гостиная, потом ротонда... Боже! Она уже устала тут блуждать, а всё ещё не встретила ни одной живой души. Фактов для размышления между тем поприбавилось - сиротка бедной не была. Тогда призрачный смысл временного метаморфоза, заложницей которого была Ада, таял окончательно. Если судьба, бог, или чёрти кто ещё хотел проучить её, столкнув лбом с суровой реальностью, то начало для этой цели явно достаточно скверное. Много ли разницы между жизнью дочери преуспевающего предпринимателя двадцать первого века и аристократки века девятнадцатого? Аде удалось добрести до лестницы, которая по видимому вела в людскую. Снизу слышались тревожные женские перешёптывания. — Барышня наша совсем плоха стала. — Да ну! — Я к ней нынче прихожу добуживаться, жених мол ваш, а она мелит что-то невнятное, по комнате скачет, день не знает какой, Господи Боже! — Шибко она покойного барина любила, да и он её. Единственная дочка. А как сынок его, несчастный Матвейка на войне с французом голову сложил, Семён Семёныч обо всем на свете окромя ней и думать забыл, — выпалил незнакомый голос, — Странные они, эти баре. Столько крови в войне с французом пролили, а всё равно по ихнему говорят. Конечно горюет, Прашка, шибко горюет! — Так как же она совсем одна теперь, негоже для барышни. — А как же жених её? — А вдруг убегёт? Увидит, что помешалась, да и убегёт? — Да хоть даже и помешалась! Наследство-то за ней какое. Ежели откажется - то явно дураком будет и безумцем поболе... Ада тяжело сглотнула и неосторожное движение привело к скрипу половиц старой лестницы под её ногами. Женщины в кухне, поняв, что их уединение грозит нарушить хозяйка, встрепенулись. — Ну тебя, Прашка! Пойду я уже! — отозвалась та из них, что постарше, на что юная горничная лишь угукнула. Ада вернулась к ротонде и пошла по другому коридору. Благо комната, которая и являлась той самой малой столовой, была отделена от ротонды всего парой помещений с непонятной функцией. Это место простором и обстановкой больше всего напоминало Эрмитаж или какой другой похожий музей, разве что лишённый шумных толп туристов. Ада, которая никогда не жила в стесненных условиях, всё же никак не понимала, зачем тут так много комнат. Пустота и сквозняки пробуждали лишь чувство уныния и одиночества. Успевшая изрядно остыть и покрыться неприятной плёночкой каша падала комками с ложки, когда Ада задумчиво поднимала её над тарелкой, чтобы вновь опустить вниз. Тошнота уже отступила, но есть не хотелось. С тем, что она в чужом доме и в чужой эпохе, девушка успела смириться, однако неизвестность относительно её личности здесь наполняла сознание мрачными картинами. Привыкшую контролировать всё вокруг от и до Аду сводила с ума потребность покоряться воле случая и ждать новостей. А главное, она совсем не знала, что делать. Конечно Ада сталкивалась с романами о попаданцах, но ей до каноничной попаданки, как пешком до монгольской границы! Героини подобных романах всегда казались ей скучными, серыми, недовольными жизнью. Адина жизнь и так была сказкой - путешествия, светские мероприятия, учёба в престижнейших вузах. Не было у неё никакого желания бросить это всё и оказаться тут, среди холеры, туберкулёза, сифилиса и чем там ещё этот чёртов век был славен... — Вам может чего другого принести? — робко спросила горничная, норовя взять тарелку. — Чаю, — вздернула брови хозяйка, глядя в одну точку. — Праша, — продолжила она, повременив, — Ты прости меня, сама не своя нынче, — девушка старательно подбирала слова, дабы не сгустить ареол безумия вокруг своей персоны, — Ты не знаешь, у меня на сегодня дела какие есть? — Вы вроде как отбывать уж собирались, Лизавета Семёновна. Говорили, мол, чем скорее делом займётесь, тем скорее вас мысли грустные и покинут... — А какие у меня дела? Куда мне ехать? — Ну как куда, барышня? — изумилась прислуга. — Вы же, поговаривают, второй год, как во фройлинах царицыных, во дворце живёте. Аде потребовалось время, чтобы расшифровать исковерканные просторечем слова горничной. — Только вот Владимир Ипполитович осерчать может, вы же ему так ничего и не сказали толкового, он маится бедный. — Верно. Глупо я поступила. Между перспективой скоропалительного сближения с Ипполитычем, который к тому же был совсем не в её вкусе и службой при дворе Ада решительно выбирала второе, к тому же семейное законодательство в этот век ещё не завезли и если горе-муженёк решит приложить свои руки к ней, бутылке или игральному столу - Бог в помощь, а не Фемида. — Ты пошли к нему, скажи, что откладывается всё. Я хочу ещё при дворе пожить, коли можно. — Лизавета Семёновна, уверены? Нехорошо ведь. — Более этого я уверена лишь в том, что не тебе меня учить, — Ада деспотизмом никогда не отличалась, но эта простоватая девчонка с неприлично длинным языком знатно надоела ей за последний час. Казалось откроет она свой бесформенный ротик ещё хоть раз, и Ада не будет находить порку крестьян жестокой практикой. — Ладно, — выдохнула наконец хозяйка, — Вещи бы тогда собрать и к дороге готовиться. — Сделаю, Лизавета Семёновна, — поджала губы девчонка. Поведение барышни удивило и обидело Прасковью. Неужели горе так сильно ранило сердце Лизаветы Семёновны? Ведь ранее та никогда злого слова никому из дворовых не говорила, и уж тем более Прашке, жившей с ней бок о бок почти как сестра. Юная горничная очень радовалась, что ей так повезло с хозяевами - князья Штерн-Заболоцкие не были ни скупы, ни злы. Наказаний жестоких не чинили, жили по совести. Дочь, княжна, была настоящим воплощением женской добродетели - кроткая, чувствительная, хрупкая. "Ангел" - думала про себя Прашка, глядя порой на барышню. Не мудрено, что её в институт какой-то в городе взяли, что для девиц из благородных, а позже и на службу императорскую. По мнению Прашки идиллическая сказка о принцессе Елизавете Семёновне должна была вскоре получить логическое развитие в виде замужества с достойным юношей вроде того же Владимира Ипполитовича и становления матерью и хозяйкой. Сейчас же барышня совсем чудной сделалась. Как батюшка занемог - сразу примчалась, день и ночь лила слёзы, не ела, видеть никого не хотела. За последние дни Лизавета так страшно осунулась, что дворовые стали испуганно судачить о её здоровье. Не ровён час несчастная барышня без наследника приставиться - всё с молотка пустят, и уж пёс знает, что тогда их всех ждёт...